Край непуганых Буратино

Анастасия дала дочке его отчество и фамилию.

Глава тридцать четвертая

Вечером после ужина я сказала Степану, что пойду в супермаркет. Муж, который только что уселся в кресло перед телевизором, заныл:

– Давай попозже туда сбегаем, сейчас хоккей начнется.

Я удивилась.

– Можешь сколько угодно наслаждаться тем, как мужики гоняют шайбу. Не собиралась тебя лишать любимого зрелища. Небольшой пакет с зубной пастой я могу донести сама.

– Возьми мою и не мучайся, – нашел альтернативный вариант муж.

Я уже два раза воспользовалась тюбиком, о котором вел речь супруг, убедилась, что два моих прекрасных желто-коричневых клыка стоят как вкопанные, и сейчас заявила:

– Она мятная, ненавижу такую.

И ведь не соврала, на самом деле я пользуюсь той, что пахнет шоколадом.

– На улице вечер, темно, холодно, – закряхтел Степан, – сейчас оденусь.

– Смотри хоккей, – велела я, – супермаркет находится в соседнем доме. Мы живем в центре, наш район никогда не спит, народу на улице полно.

Из телевизора загремела бравурная музыка.

– Начинается! – обрадовался муж.

– Вот и смотри спокойно, – засмеялась я, – быстро вернусь.

Первой у магазина меня встретила большая конфета, она начала танцевать на одном месте и петь:

– Посмотри на меня, на меня, на меня. Новая такая, прикольная родная ириска, прямо как сосиска…

Я попыталась обойти ростовую фигуру, но та оказалась проворней, загородила собой вход и протянула мне ведерко со словами:

– Съешьте нашу новинку! Ириска-сосиска!

Я поняла, что настырная ириска не отвяжется, пришлось взять одну конфету.

– Тетя, тетя, проходи, – завела ростовая фигура, – и подарок разгрызи, ириска-сосиска, ириска-сосиска, два любимых вкуса в одной.

Двери магазина открылись, конфета, забыв про меня, ринулась к новым жертвам. Я прошла через «ворота»

– Девушка, – устало произнес толстый охранник, – без тележки нельзя.

– Я пришла за зубной пастой, – сказала я.

– Корзинку бери тогда, – попросил секьюрити, – это не моя прихоть, правила такие.

– Ириска-сосиска! – завыло за моей спиной. – Прекрасная такая, вкусная, родная. Любит ее мама, любит ее папа…

– Очуметь! – пробормотал толстяк.

– Сочувствую, – сказала я, взяв плетеную корзину, – я всего пару минут тут, а уже голова заболела.