Изобличитель. Кровь, золото, собака

Пояснила, опустив глаза:"

"– Я уже два раза пробовала вино с подругами, но сегодня хочу оставаться трезвой… – Ее щеки чуть порозовели. – В такой день… но ты пей, мужчинам без этого нельзя… Как ты думаешь, за что нам выпить?

Ахиллес приподнял свой бокал:

– За то, чтобы у нас все было прекрасно – и как можно дольше…

– Великолепный тост, – тихо сказала Ванда. – Но я все равно выпью только глоточек…

Некоторая неловкость, возникшая в первые минуты, давно улетучилась. Они ели и болтали обо всем на свете, и понемногу Ахиллес ощутил странное чувство – казалось, это с ними не впервые, что они не раз уже сидели вот так, разговаривая о пустяках и зная, что разговор вскоре прервется, зная, каким именно образом…

А еще он чувствовал робость, какой за собой прежде не знал, – и из-за того, что перед ним сидела сейчас совершенно другая девица, ничуть не похожая на тех, что случились в его пусть и коротком, но все же донжуанском списке, – и искренне пытался их всех забыть.

Понемногу разговор все больше преисполнялся неловких пауз, а там они и вовсе замолчали как по ком анде.

Возникшую неловкость разрешила Ванда – просто и естественно. Встала из-за стола, взяла Ахиллеса за руку и тихонько сказала:

– Пойдем…

Он шел за ней как во сне. И вскоре оказался в той самой комнате с лампой в сиреневом абажуре на подоконнике – это, конечно же, была ее небольшая, но уютная спаленка с католической иконой Богоматери в красном углу и картиной на стене, изображавшей бравого гусара в незнакомой форме на высоком буланом коне.

– Ты будешь со мной осторожен?

– Конечно…

– Потому что мне немного страшновато… – Она вдруг тихонечко рассмеялась, подняла сжатый кулачок. – Гимназистки старших классов знают больше, чем вы, мужчины, думаете… Я злодейски украла у отца в спальне из шкафчика… ну, ты понимаешь, чтобы не случилось… неожиданностей…

– Ванда…

Потом были слова – бессвязные, тихие, перемежавшиеся долгими поцелуями. Потом осталась только нежность, жестокая и прекрасная.

– Ванда…

– Помолчи, пожалуйста, минутку, – попросила она тихо, не открывая глаз. – Я привыкаю к тому, что я теперь женщина…

Ахиллес замолчал, лежал и любовался ее лицом с закрытыми глазами, казалось, что никакого города вокруг нет, нет ни улиц, ни пароходов на Волге, вообще ничего нет, что они одни на всем белом свете, и так будет продолжаться целую вечность.