Изобличитель. Кровь, золото, собака

Из тех, что Артамошка выполнял с величайшей охотой. Буквально через несколько минут на столе перед ним (откуда он убрал фотографическую карточку, письмо и копию завещания) стояла бутылка шустовского коньяка и тарелочки с аккуратно нарезанным белужьим боком и ломтиками первосортной копченой колбасы от немца Шредера, своей жизнью полностью оправдывающего известное прозвище. Оживление Артамошки объяснялось просто: очень часто Ахиллес, собравшись выпить, разрешал денщику налить и себе из остатков чарку.

Причина сего застольного великолепия была проста: вчера вечером нагрянул Митрофан Лукич, принес корзиночку с полудюжиной бутылок коньяка, вина, хорошей кизлярки[49], с разными вкусностями.

И заявил: он от чистого сердца хочет сделать Ахиллесу хоть что-нибудь приятное, и в случае отказа принять скромный подарок разобижен будет не на шутку. Подарок Ахиллес принял без особого внутреннего отпора – это как-никак были не деньги или что-то в этом роде.

Расставив все, Артамошка помялся и не вышел, спросил:

– Ваше благородие, осмелюсь обратиться, у нас не будет ли в ближайшее время новых сыскных дел?

Ахиллес усмехнулся:

– Слава Богу, не предвидится.

На лице Артамошки явственно читалось разочарованное: «Кому – слава богу, а кому – золотой в карман…» Отослав его, Ахиллес налил лафитник из граненого прозрачного стекла, приподнял его и тихо сказал в пространство:

– Светлая вам память, Пантелеймон Михайлович…

Выпил, закусил, отправил следом вторую, что согласно известному присловью, идет уже не колом, а соколом – и, как обычно в таких случаях бывает, грусть оказалась не столь утомительной, а предстоящие служебные неприятности не столь тяжкими.

Послышалось деликатное царапанье в дверь, и на пороге непрошеным возник Артамошка. С таким выражением лица, словно тщательно скрывал ухмылочку, отрапортовал:

– Ваше благородие, там у ворот малолетний босяк торчит.