Изобличитель. Кровь, золото, собака

Что ж, русских полицейских давно и старательно учили джиу-джитсу. Настолько, что на недавних международных полицейских соревнованиях команда японцев, как раз джиу-джитсу и придумавших, оказалась на втором месте, а первое скромно заняли русские городовые…

Извлекши из кармана наручники и громко бормоча: «Пригодились же, как знал…», околоточный завернул Сидельникову за спину и вторую руку, сноровисто сковал запястья. Встал, выпрямился, поднял свою упавшую на пол фуражку, смахнул пот со лба.

– Хорошо прошло, гладенько… Медаль бы вам, господин поручик… В таких случаях дают «За усердие», серебряную, а я бы, будь моя воля, для вас и золотой не пожалел… Как вы за пару часов ухитрились все раскрутить – уму непостижимо…

– Нужных книг прочитал немало, – сказал Ахиллес скромно.

 – Ведь пригодились и в жизни…

Он не испытывал торжества, даже радости не испытывал. Была усталость и смутная тоска от того, что все было как-то неправильно. Не должна столь красивая женщина быть организатором убийства, да вдобавок собственного мужа.

Красивые и умные должны быть добрыми и хорошими, а вот поди ж ты… И он вспомнил слова Шерлока Холмса, хотя, быть может, не вполне точно: «Самая красивая женщина, какую я видел в жизни, была повешена за убийство собственных детей»[41].

Извиваясь и тщетно пытаясь встать на ноги, Сидельников повернул к Ульяне искаженное яростью лицо и завопил:

– Сука! Тварь! Божилась, что пройдет без сучка без задоринки!

Ульяна с невероятным спокойствием на лице пожала плечами:

– Господа, быть может, вы избавите меня от этого субъекта? Невыносимо слушать его грязную брань и наветы.

А с этой мужичкой Марфой мы еще разберемся в суде за клевету. Она, несомненно, сообщница этого негодяя… Господин подпоручик! Вы соизволили обвинить меня в соучастии? Это обвинение на чем-то основано, кроме слов моей вороватой кухарки? У вас есть какие-то свидетели? Улики? Быть может, эти ваши отпечатки пальцев? – и ослепительно улыбнулась.  – Ну что же вы молчите?

Ахиллес молчал оттого, что сказать ему было нечего. У него были лишь признания Марфы – данные в устном виде совершенно постороннему для полиции лицу. И только. И все же он на что-то надеялся. Выйдя в коридор, во весь голос позвал:

– Кашин! – и, когда здоровяк появился в дверях, приказал: – Веди-ка ее в гостиную!"

"Сам же обошел стол и посмотрел на тот стукнувшийся об пол тяжелый предмет. Присел на корточки.