Научи любить

Но я не собираюсь сдаваться. И соглашаюсь на пересмотр дела.

Через неделю приезжает новый следак, задает вопросы, пишет протоколы. Меня допрашивают почти четыре часа. А на прощание следак, коренастый мужик в форме, обронил, что скоро все закончится. Он оказался прав.

Следующим вечером за мной приходят.

Шмонают всех. А у меня в подушке находят остро заточенное перо, почему-то гусиное. Скручивают, отводят в допросную, приковывают наручниками. Бьют. Профессионально, не оставляя следов. А потом бросают в карцер.

Дыхание со свистом и болью рвет грудную клетку. Серые стены расплываются. В ушах звенит, в голове гудит. С узких нар я постоянно скатываюсь, пока не сползаю на холодный пол. Скручиваюсь клубком и меня вырубает. Просыпаюсь от лязга дверей, злых голосов. Лиц не различаю из-за слепящего в глаза света, да и без очков я ничерта не вижу. Кто-то, пропахший формалином, ощупывает меня тщательно. Затем закатывает рукав, затягивает жгут. Я бью наотмашь, но ответный удар припечатывает меня в живот, руку выкручивают и что-то вкалывают. Судороги выворачивают тело и содержимое желудка. Я блюю долго, захлебываюсь собственной рвотой, пока без сил не проваливаюсь в темноту.

Снова прихожу в себя от тряски. Перед глазами неясные очертания зарешеченного окна, чьи-то лица. Боль, разламывающая голову. И новый приступ рвоты. Что же за дрянь мне вкололи и куда меня везут? Это было последней здравой мыслью. Потом укол и новая встреча с пустотой.

Очухался я лишь на третьи, как сказал немолодой врач, сутки.

А когда очухался – вызвал невиданное удивление среди медперсонала: того самого врача и парочки звероподобных санитаров. Они уже поди меня похоронили. А я выкарабкался.

Врач тут же вопросы задавать: что вижу, слышу ли, чувствую ли руки, ноги. Я все слышу, вижу смутно, руками и ногами шевелю, но тяжесть в них ощущается чугунная. Врач кивает и все что-то записывает. Потом он спрашивает про сны. Сны были. Бредовые. Но рассказывать о них стыдно и неприлично.

— Девка снилась, что ли? – усмехается понимающе.

А я лишь зубы стискиваю да кулаки сжимаю с трудом. Печеньку девкой не назовешь. Мелюзгой скорее."

"Но она снилась, да так, чего я в жизни ни с одной девкой не выделывал. А она во сне такое творила, что хоть на стену лезь от неудовлетворенности. И почему она, хрен разберешь. Она сестра мне. Почти сестра. Самая родная в этой гребаной жизни. Но то, что подкидывало больное воображение – не укладывается ни в какие рамки братской любви.