Наследство черной вдовы

— Прошу, ронара, — через полчаса после завтрака Цокар подвел к шатру молоденького рассара. — Он — самый смирный в нашем стаде.

Читай: «Понесет — я не виноват».

Я позволила телу вспомнить нужные навыки, уселась в седло, взяла поводья. Цокар, гораздо грациозней меня, оседлал своего зверя в разы быстрей.

Отдав на тролльем языке необходимые распоряжения своим помощникам, Цокар двинулся вперед. Я, стараясь не потерять контроль над телом, — за ним. В стороне от нас развлекал сам себя Пушок, носясь по желтой траве.

Ехали мы неспешно: в моем наряде, не подходящем для езды верхом, галопом не помчишься.

Чтобы особо нежные части моего тела не пострадали, в седло положили нечто вроде попоны. Вроде и мягко, а ехать верхом неудобно даже натренированному телу Селениры. Тапки с задниками в стремена не влезали, болтались по бокам животного. В общем, экстремальное путешествие.

Я представила себе, как меня сейчас разыскивают Лоран, Кладира и Шарон, и вздохнула. Чувствую, наслушаюсь по возвращении всего, что только можно.

Одна Кладира о моей безответственности будет подробно часами рассказывать.

Окрестный пейзаж не радовал: все тусклое, унылое, бесцветное. Ничего яркого, цепляющего глаз. Только мы с Цокаром на лошадях и бегающий рядом Пушок.

Так и ехали часа четыре, пока мой организм не взбунтовался и не потребовал привала.

С трудом спустившись с помощью раздражающе бодрого Цокара на землю, я с удовольствием удовлетворила свои потребности и, вернувшись к рассарам, спросила:

— Может, поедим?

К крупу животного Цокара были приторочены свернутый шатер и циновки.

Мой рассар вез хорошо упакованную продукцию.

Несколько минут — и вот уже мы сидим по-турецки на циновках и поглощаем нехитрый обед, — сухофрукты и хлебцы — запивая их водой.

— Моя сестра частенько с теплом вспоминает о вас, ронар, — забросила я пробный камень, когда мы закончили обедать.

Тролль покраснел.

— Ронара Кладира — чудесная женщина.

Я ждала продолжения, но, похоже, Цокар решил отделаться этим дежурным комплиментом.

Снова спины рассаров, снова степь.

К концу первого дня, когда мы, остановившись на ночевку, зашли в поставленный Цокаром шатер, я не чувствовала ни рук, ни ног, ни тела. Первый день прошел. Всего лишь первый. Впереди еще два. Мне слабо верилось, что до дворца троллей я доберусь живой и невредимой.

Блюститель моей нравственности, Пушок демонстративно улегся на толстом ковре внутри шатра между мной и троллем. У меня не оставалось сил даже на улыбку при виде его действий.