Мы (не) навсегда

У Барсова сломаны ребра, правая ключица, плечо раздроблено, закрытая черепно-мозговая травма, ушибы… Я через минутку снимочки вам на почту сброшу.

– В сознании?

– Нет. Загрузили седативными. Готовить металлоконструкцию?

– Да, – киваю и медленно стаскиваю с плеч халат. – Идемте, Зинаида Савельевна.

Белые кафельные стены давят, запахи лекарств агрессивно забиваются в ноздри, скрежет металлических инструментов раздражает слух. Всё как будто намеренно стремится указать на мое место. Я врач, и точка! А кто там лежит на столе не так уж и важно… Или всё-таки важно?

– Софья Васильевна, вас к телефону! Главны-ый… – севшим голосом произносит Зина и протягивает мне трубку.

– Слушаю, Антон Валерьевич.

– Соня, не облажайся, родная! Ты знаешь, кто у тебя на столе?

«Ну-у, началось!»

– Человек после аварии, – фыркаю, оглядывая свою команду – медсестру, анестезиолога-реаниматолога и ординатора Ерохина, любезно согласившегося ассистировать мне.

– Я тебе дам человек! Барсов депутат областной думы! Заместитель председателя Думы, меценат и… очень влиятельный человек в области.

– И что? Я сделаю ему операцию, как и любому, кто… Антон Валерьевич, не мешайте мне, пожалуйста. Больного уже вводят в наркоз, – рычу я и сбрасываю звонок. Раскомандовался, как же!

Бросаюсь в моечную, энергично тру пальцы антисептиками, натягиваю халат, шапочку, резиновые перчатки… Депутат, меценат… Надо попросить Зину закрыть этому «чудо-человеку» лицо…

– Приступаем, – произношу хрипло, переводя взгляд на пациента.

Между лопаток набухают капли пота, шею ломит от напряжения. Я «колдовала» над Барсовым больше двух часов.

– Пульс напряженный, полный, 80 ударов в минуту, дыхание ритмичное, глубокое, 21 удар в минуту. Состояние тяжелое, стабильное. Больного можно переводить в палату? – голос ординатора Ерохина пробуждает меня от задумчивости.

– Д-да… Присмотрите за ним, Ерохин.

Стягиваю шапочку и покидаю операционную. На ватных ногах выхожу в коридор и остервенело срываю с плеч халат.