Мотылек

В тот день Жан Карбоньери не вышел на работу. Он подошел ко мне, бледный как полотно, несмотря на загар, и едва слышно произнес:

– Это мятеж, Папи.

Очень холодно я произнес:

– Какой мятеж? Не знаю ни о каком мятеже.

Стрельба продолжалась. В камеру вошел Пьерро Придурок.

– Мятеж, но, кажется, не удался. Падлы! Суки! Маньяки! Папийон, вынимай нож. Надо продаться подороже, прежде чем нас прикончат.

– Да, – вставил Карбоньери, – убьем побольше.

Шиссилья́ выхватил бритву. У каждого в руке блеснуло лезвие ножа.

– Не будьте дураками! Сколько нас здесь?

– Девять.

– Бросьте ножи, вот вы, семеро. Убью первого, кто вздумает угрожать хоть одному багру. Не хочу, чтобы меня застрелили в этой вшивой комнате, как кролика. Вот ты замешан в этом деле?

– Нет.

– А ты?

– Тоже нет.

– А ты?

– Знать ничего не знал.

– Вот именно. Никто из нас ни слухом ни духом не ведал об этом мятеже. Поняли?

– Да.

– А если кто слабоват на язык, тому следует знать, что его прихлопнут, едва он начнет о чем-то вякать.

– А если победит каторга?

– Если и победит, то пусть еще попробует удрать отсюда. Такой ценой – я не участник. А вы?

– Мы тоже, – сказали все восьмеро, включая и Жана Карбоньери.

О том, что каторга уже проиграла, я и виду не подал. Об этом можно было судить по утихшей стрельбе. Если бы задуманная резня продолжалась, она не могла бы завершиться так скоро.

Багры ворвались в лагерь как очумелые, гоня перед собой группу каторжников прикладами, палками и пинками. Их загнали в соседний корпус. Надзиратели били, топтали, крушили, рвали на своем пути все, что не входило в рамки правил содержания заключенных: гитары, мандолины, шахматы, шашки, лампы, скамейки, бутылки с растительным маслом, сахар, кофе и белую одежду. Это была месть за нарушение тюремных предписаний. Раздались два выстрела. Стреляли из револьвера.

В лагере было восемь зданий, и в каждом происходило одно и то же: багры работали прикладами без передышки. Вот они вытащили на улицу совершенно голого человека, и он побежал под градом ударов в карцер.

Вот они уже прочесывают седьмое здание – от нас рукой подать. Наше – последнее на их пути. Мы вдевятером сидим, не шелохнувшись, по своим местам. Молчим, словно воды в рот набрали. Ни один из ушедших сегодня на работу не вернулся в корпус. В горле пересохло.