Морозов. Книга 3

Только они были не нарисованы краской, а скорее вытатуированы на коже. Да и обозначения этих знаков я не мог разобрать.

""Ты посмотри, а храмовник-то настоящий, — с уважением протянул Александр. — только они такие татуировки делают. Без риска выгореть или рассудка лишиться. Скорее всего, ведьмачий бастард. Они мелкую нежить гонять могут, но для работы частенько слабоваты. Годятся на роль подмастерий или храмовников. Но бывают и исключения. И предупреждая твой следующий вопрос, отвечу: эти руны не совсем ведьмачьи.

Лукич тем временем подошёл к Семёнычу, и при его виде одержимый забился в цепях и защёлкал зубами.

— Ставьте его на колени, — распорядился храмовник.

Семеныч завыл, рванулся к Лукичу. И нам с трудом удалось его сдержать. Кое-как у нас получилось выполнить приказ и поставить одержимого на колени. И Лукич начал обряд.

Агасфер поднял левую руку вверх и принялся нараспев произносить странные слова, которых я не мог разобрать. А точнее, не сумел понять. Меж тем голос Лукича становился все сильнее. Каждый звук делал воздух вязким, словно тот был разогретым на солнце медом. Я ощутил, что несчастный, которого мы держали, напрягся.

— Не отпускать, — прохрипел Денис, тоже это поняв.

Семеныч дернулся, едва не вырвав из рук работяги цепь. Но остальные держали крепко и бесноватый не сумел освободиться.

Храмовник не смотрел на него и не отвлекался от ритуала. Рисунки на его руке пульсировали, источая силу, и становились все ярче. Пришлось сощуриться, чтобы рассмотреть происходящее. А затем я прикрыл глаза тонкой пеленой тьмы, которая сработала как солнечные очки. Ослепительный белый свет заполнил пространство.

Продолжая говорить что-то нараспев, Лукич с размаху впечатал вторую ладонь в лоб пленнику. Тот выгнулся, истошно заорал.

— Назад, — просипел работяга и пришлось вновь натянуть цепь.

Но при этом я завороженно наблюдал, как с поднятой вверх руки храмовника к ладони, опущенной на голову Семеныча, стекает сила. Она наполняла бедолагу, выталкивая из него нечто густое и темное. Странная жижа выплеснулась из Семеныча, сквозь поры кожи. И на свету тотчас выцвела и высохла, словно грязь на солнце.