Молчи обо мне

Но я же мужик, и общество считает, что мне запрещено плакать, мучиться и уходить в себя, потому что я должен зорким коршуном бдеть горе жены, обеспечивать семью и беречь брак любыми способами. А если мне хуево до зубного скрежета — я должен просто закрыть рот и улыбаться, как чертов шут.

— Юля, я больше так не могу. Прости.

— Хочешь разводиться? — скупо спрашивает она.

Поднимается, чтобы снять со сковороды подгоревшие ломтики хлеба, пытается соскрести ножом гарь, но сдается и без сожаления смахивает в ведро.

— Хочу спасти нас. Пока не поздно.

Пока я не влюбился в другую женщину.

— Давай все бросим и уедем? На неделю, на месяц, на год?! В Париж, ты же всегда его любила. Будем есть круасаны с шоколадом, гулять по Елисейским полям. Скупишь все, что захочешь на том блошином рынке и…

— В понедельник нужно перезаключать договора, — себе под нос говорит Юля. Сухо, как будто не я только что вывернул себя кишками наружу. — Иначе у тебя не будет хорошей свежей рыбы.

Лучше бы ударила.

Эти два года я как будто изо всех сил бежал вперед, держал Юльку за руку и пытался увести нас от погони, а теперь остановился и увидел, что все это время просто перебирал ногами дурацкое игровое колесо, а в руке у меня не ладонь любимой женщины, а пыль несуществующих воспоминаний.

И не осталось совсем ничего, не за что ухватиться, не ради кого и дальше рвать жопу.

— Я допоздна буду на работе, — бросаю уже в прихожей. Плевать, услышала или нет. Какая разница, если меня здесь все равно никто не ждет.

Ради меня никто не молится на стрелки и циферблат часов, каждую минуту нервно проверяя телефон.

Кажется, Юлька что-то говорит в ответ, но сейчас мне все равно.

Я окаменел. Умер внутри. Теперь бы не сгнить, а остальное — херня.

Сегодня воскресенье и в ресторане полно народа. В такие дни меня всегда ждут с распростертыми объятиями, потому что всегда есть косяки, которые требуют первостепенного внимания. Иначе не бывает, если работаешь с людьми, часть из которых — чокнутые иностранцы, помешанные на каком-то супер-сервисе, выкормленные на иллюзии, что за их деньги им должны на прощанье вылизать задницу и сбрызнуть ее смягчающим лосьоном.

Обычно я спокоен и вежлив, потому что должен быть примером для своего персонала. Но сегодня как-то особенно тяжело, и я чуть не срываюсь на толстяка, который уверяет, что ему подали стейк не той прожарки, а у него слабый желудок. Зову официантку — она новенькая, но бойкая и быстро рассказывает, как все было.