«Молодая Гвардия» (Первая редакция, 1945 г)

- Здравствуйте, - сказала она, вопросительно взглянув на Клаву. - Живем вроде близко, а вон аж когда собралась проведать! - громко, с улыбкой, обнажившей крепкие зубы, сказала она учительнице."

"- Как вас зовут?… Клава! Я провожу вас в класс, и вы присмотрите себе книжку. Только не уходите, я быстро освобожусь.

- Что? Ну, что? - с волнением спрашивала Екатерина Павловна, вернувшись.

Марфа сидела, закрыв глаза большой натруженной загорелой рукой, горькая складка обозначилась в углах ее все еще молодых губ.

- Не знаю, чи радость, чи горе, - сказала она, отняв руку. - Прийшов до мене хлопец с хутора Погорилого, каже - жив мий Гордий Корниенко, в плену. Катерина, дай мени совет! - сказала она, подняв голову, и заговорила по-русски: - На Погорелом, в лесхозе, пленные работают под охраной, человек шестьдесят, рублять лес для армии, и мой Гордий там. Живут в бараке, отлучиться не можно… С голоду опух. Як мени быть? Чи пойти мени туда?

- Как он дал знать тебе?

- Там и вольные работают.

Екатерина Павловна некоторое время молча смотрела на нее. Это был один из тех случаев жизни, когда нельзя было дать совет. Марфа могла недели прожить на этом хуторе Погорелом и извести себя - и так и не увидеть мужа. В лучшем случае они могли увидеть друг друга издалека, но это прибавило бы к физическим страданиям ее мужа невыносимые нравственные мучения.

- Поступай по совести.

- А ты б пошла? - спросила Марфа.

- Я бы пошла,-со вздохом сказала Екатерина Павловна. - И ты пойдешь, а только напрасно…

- Вот и я кажу - напрасно… Не пойду, - сказала Марфа и закрыла глаза рукою.

- Корней Тихонович знает?

- Каже, коли б отряд був, могли б освободить. Екатерина Павловна даже не спрашивала об Иване

Федоровиче: она знала, что если Марфа ничего не сказала о нем, значит, вестей нет.

Клава стояла у шкафа с книгами, - это были книги, читанные в детстве, и грустно ей было от встречи с друзьями детства. Грустно было смотреть на черные пустые парты. Вечернее солнце косо падало в окна, и в его тихом и густом свете была какая-то грустная и зрелая улыбка прощания. Клаву даже не мучило больше любопытство, откуда знает ее учительница, - так грустно было Клаве жить на свете.