Моя. Никому не отдам

В моде сейчас были открытые платья, женщины с удовольствием оголяли груди едва ли не до сосков, а тут был глухой ворот.

И Ведан, находясь под властью первобытных инстинктов, где главным было – подчинить женщину, взять её плоть – рванул ворот, разорвав платье.

Ария вскрикнула. Она задыхалась, но не сопротивлялась. В голове возникла крамольная мысль – пусть возьмет….

Возьмет и успокоится.

Она потерпит.

Потерпит….

А потом всё закончится.

Её руки больше не упирались в грудь императора, она облокотилась ими о стену, таким образом, пытаясь устоять на ногах.

У Ведана потемнело в глазах, и он пожалел, что свет от единственного канделябра, расположенного в конце коридора, не может позволить ему в полной мере насладиться зрелищем белоснежных холмиков с розовыми ареолами, венчаемыми небольшими сосками. Вот она – плоть желанной женщины! Внутренним зрение он пользоваться не стал…."

"Из его груди вырвался глухой стон, и этот стон чем-то напоминал стон раненого зверя.

Тут же….

Весь мир уменьшился до одной слабой девушки, которая стояла, вжавшись в стену и, казалась, задалась целью, слиться с ней. Она крепко зажмурила глаза, чтобы не видеть лица насильника.

И пусть насильник принадлежал к императорскому роду, сути это не меняло.

Ведан, делая дорожку из жадных поцелуев, добрался до грудей.

– Боги…, – вырвалось у него за мгновение до того, как губы с жадностью доселе ни разу не испытываемой Веданом, втянули в себя один из сосков.

Теперь Ария прикусила губу, чтобы не закричать от нарастающей внутри неё паники….

Ведан утробно зарычал, он всё более и более начинал походить на голодного зверя. Его руки обхватили ягодицы девушки и одним движением приподняли её.

– Скажи, а твой жених целовал тебя там, под бельем?

Ария ничего не ответила, она была не в том состоянии, чтобы отвечать. Её разум помутился, она вся сжалась в один комок, всеми правдами и неправдами стараясь не реагировать на происходящее.

Скоро всё кончится….

Непременно кончится….

Он уже добрался до её бедер, а там….

– Ария…, – Ведан не звал девушку, он выдохнул её имя, пробуя на вкус. Оно было слаще любого десерта, приготовленного самым искусным поваром.