Моя навсегда

Дмитрий немедленно принялся осматривать ногу, задавать вопросы, даже прикладывать ладонь к моему лбу, чтобы узнать, нет ли у меня температуры.

– И чем ты обработала? Ты хоть продезинфицировала рану?

– Рану, пф! – возмутилась я, пытаясь выдернуть голую ногу из его рук. – Я намазала ожог помадой.

– Чем? – скривился он.

– Гигиеничкой! – хихикнула я.

– Пороть тебя некому, – возмутился он.

– Как это некому? А ты на что?

И я перевернулась на живот, демонстрируя ягодицы. Стопроцентная эффективность: мой доктор Хайд отвлекся от всего.

Через пару недель я и думать забыла об ожоге. А зря. Впрочем, это ли не закон бутерброда? Все самое плохое случается, когда мы этого совершенно не ждем. Все самое плохое случилось в конце июня.

Я хорошо помню тот день. Впрочем, нет, я вообще не помню тот день. Только вечер. Я принесла домой клубнику, мне страшно, до обморока хотелось клубники, и я оббегала в поисках все магазины вокруг– не хотела замороженной, хотела свежей.

Я нашла клубнику, потратила страшные деньги, но тащила домой килограмм пахучих турецких ягод, оказавшихся на деле довольно безвкусными. Я съела их все равно. Когда Дмитрий неожиданно вернулся домой – я сидела с губами, красными от фруктовой кислоты, и с мечтательным выражением на лице.

– О, ты уже дома? Где была? – спросил он вполне нейтральным тоном.

Хирургам свойствен отличный самоконтроль. Я ничего не заподозрила. Я игриво улыбнулась.

– С чего ты вообще взял, что я где-то была? – спросила я, но так, без злого умысла.

Обычно, если я куда-то выбиралась без предварительного согласования, Дмитрий устраивал мне выволочку. Это называлось «я заставляю его волноваться». Сейчас отрицать выход из дома было бессмысленно – клубника меня предавала, не оставляя ни лазейки.

– Ладно, неважно, – сказал Дмитрий, и только тут, то ли по его тону, то ли по выражению его лица я заподозрила, что что-то не так.

– Не… уверена… – пробормотала я, чувствуя, как оседает голос. Что-то не так.