Мой ангел злой, моя любовь…

Помоги не отринуть кровь брата, не отказаться от нее ради своих чаяний, ради своего счастья…». Но Бог остался глух к ее мольбам, вестимо. Иначе разве позволил бы Оленину приблизиться к ней через толпу прихожан, медленно расходящихся с церковного двора после службы, а после коснуться троекратно губами ее кожи, обжигая этими положенными по неизменному ритуалу поцелуями? Тепло его щеки, скользнувшей по ее щеке, запах его кожи и кельнской воды… И снова слабеет воля, умоляя уступить, сделать шаг навстречу ему.

Он был ей нужен. Он был ее слабостью, которой, как ей казалось, уже нет в ее жизни и в ее сердце. Он напомнил ей, что она жива. Ведь именно появление Андрея вдруг заставило вспомнить о собственной внешности. Следующим утром в Светлый понедельник, взглянув на свое отражение в зеркале, когда Глаша застегивала очередное черное платье, она поразилась, насколько не похожа сейчас на ту, что когда-то прельстила Андрея.

— Совсем как раненько, — с улыбкой говорила в кухне Глаша Пантелеевне, месившей тесто на пироги, а та только радостно кивала в ответ.

— Весна! — говорила она. — Вот и наша барышня расцветать принялась. Солнышко-то ее наконец-то подле нее, цветочка нашего. Грех тут не цвести-то!

Вот даже нынче поутру, торопясь выйти из дома, чтобы поскорее переговорить с Олениным, Анна не могла не задержаться, чтобы выбрать более подходящую к ее наряду шаль и шляпку, чтобы не окинуть себя внимательным взглядом в отражении.

— Полагаю, весь уезд ныне надеется, что здравие madam votre maman поправится к началу мая, когда настанет время «маевок», — проговорила Анна после того, так справилась в ответ о здоровье матери Андрея. Едва только мадам Оленина прибыла в Милорадово, как сказалась больной, чтобы избежать нежеланных визитов.