Мой ангел злой, моя любовь…

Уж она бы не преминула выведать о том, что говорят в семье Олениных, будь на месте Анны!

— Хотела бы я знать, сколь долго угодно вашему брату, моя дорогая, быть благодетелем? И для чего? Чтобы в очередной раз стать предметом насмешек всего уезда, когда mademoiselle станет madam princesse? Или madam Polonaise? [579] Она в который раз попользует вашего брата, помяните мое слово, так и будет! Как это мило со стороны вашего брата предоставить ей кров и прочие блага! O, c’est une bonne farce! [580] Пойти в церковь под венец из-под крова прежнего жениха! Какова! А быть может, он втайне все еще питает надежду на переменчивость mademoiselle Шепелевой в выборе, на то, чтобы ее благосклонность снова обратилась на его персону?

— Вы сегодня удивительно красноречивы, мадам, — заметил Андрей будто бы безразлично, но по его голосу Алевтина Афанасьевна поняла, что попала в цель — задела его за живое.

— Смею ли я надеяться, что ваше здравие идет на лад? — казалось бы, невинный вопрос сына к матери, но даже лакеи отчего-то резко выпрямили спины, старались стать невидимыми в этот момент, когда несмотря на солнечные лучи, согревающие комнаты, воздух заледенел. — Раз вы столь многословны ныне.

— Это неслыханно! Это переходит все мыслимые границы, разве можно не понимать того? Что за бесстыдство? — Алевтина Афанасьевна не желала уступать, убежденная в своей правоте, будто не слышала его.

— C’est neveu [582], смею вам напомнить, — сухо заметил Андрей, и Алевтина Афанасьевна с готовностью кивнула, по-прежнему не глядя на сына, словно разговаривала сама с собой.

— Neveu… знаем мы таких сродственников! Уж кому ли знать, как не нашей семье, о тех!

— Madam! — в этот раз Андрей резко поднялся из-за стола, перепугав резкостью своего движения лакея, прибирающего его посуду на поднос.

Но Алевтину Афанасьевну разве можно было напугать холодным и сухим тоном? Она уже привыкла слышать точно такой же за долгие годы своего брака, встречать такой же предостерегающий взгляд, когда она пыталась изо всех сил хотя бы в разговорах принизить ту, о которой даже думать без гнева и ревности не могла.