Мой ангел злой, моя любовь…

А потом — «pauvre de moi!» [544] — прислоняясь лбом к холодному стеклу, касаясь ладонью его, словно желая через этих белых танцовщиц коснуться совсем иного, не такого холодного.

Толи этот визит на чай разбередил душу Анны, толи еще не улеглись с ночи тревоги и волнения, мучившие ее до рассвета, но она после отъезда Павлишиных вдруг стала суетной, не находила себе места. То садилась за клавикорды и принималась наигрывать мелодию, то отстранялась от инструмента. То принималась за рукоделие, то швыряла его прочь на столик подле кресла.

— Куда это ты? — встревожилась мадам Элиза, когда спустя время Анна приказала Глаше подать ей редингот и шляпку на меху. За окном уже почти стемнело, и пусть метель улеглась, но снег все падал, кружась в замысловатом медленном танце.

— До дома усадебного, — ответила Анна. — Возвращу книги, покамест возможность для того есть. Пафнутий Иванович был столь добр, когда позволил мне пользоваться библиотекой, негоже его под барский гнев подводить.

— Я бы желала, чтобы ты в такую непогоду тут была, при мне! — твердо ответила мадам Элиза, но знала, что ее слова так и не будут услышаны — уж слишком блестят глаза, слишком сильно поджаты губы Анны. — Хотя бы провожатого возьми. Вон Дениску пусть кликнут! По темноте-то ходить… ah voilà! [545]

Снег охладил пылающее лицо, приятно коснулся холодной влагой тающих на лице снежинок, и Анна вдруг почувствовала, что не зря вышла из дома в сгущающуюся вечернюю темноту.

"Но при виде светлеющей громады дома среди черноты парковых деревьев все же заколотилось в груди, перехватило дыхание, будто от быстрой ходьбы. Хотя может, так оно и было, подумала Анна, когда Дениска с трудом распахнул перед ней входную дверь в темный вестибюль.

Как же были знакомы все повороты и все проходы через анфилады! Каждое очертание мебели (хотя нет — в большинстве комнат появилась и новая), каждый силуэт статуэток и ваз.