Мой ангел злой, моя любовь…

Теперь же, когда количество визитеров сократилось в разы, когда поднос для карточек постоянно пустовал (да Анна уже и не ставила его), она сразу почувствовала при первых же словах, насколько не по душе мадам Павлишиной будет этот визит. И не она сама предложила его, а сын настоял на том, вне всяких сомнений.

— Вы должны были нас дождаться, Анна Михайловна, — легко упрекнул Анну Павлишин, недовольный тем, что она ушла к церкви пешком через лес, не поехала с ними в старенькой карете. Они часто подвозили ее на службу и в уезд, следуя долгу соседскому.

— Я желала пройтись, — ответила она, расправляя перчатку, которую спешно натянула на ладонь, выходя за ограду погоста. — Нынче сухо, можно и прогуляться. Доктор Мантель говорит, это весьма полезно для здоровья. Вам, верно, пора? — спросила она, заметив, каким взглядом Павлишин взглянул на циферблат часов.

— Для меня сущее удовольствие служить вам, — тихо ответил Павел Родионович, поднося на прощание ее ладонь к губам. Пусть даже через ткань перчатки, но только бы коснуться ее руки! — Вы же ведаете то. Надеюсь, когда-нибудь вы все же позволите мне повторить мою просьбу и…

— Je vous prie! [531] — Анна с легкой грустинкой в глазах улыбнулась, сглаживая этой улыбкой резкость, с которой она прервала его.

— Ошибаетесь, Анна Михайловна, — покачал с головой Павлишин. — Когда-то и избавление от Наполеона казалось невозможным, а ныне ж… Нет в мире невозможного. Только бы желание наше было на действо и только.

Ах, если бы было так, думала после стоя на службе Анна. Если бы все осуществлялось только по нашему желанию, что от самого сердца идет! Нет, бедный Павел Родионович совсем не прав.

Но разве могла она согласиться, думала Анна, совсем не вслушиваясь ныне в слова, читаемые отцом Иоанном под треск свечей и тихие вздохи прихожан, крестясь только вслед остальным.