Мой ангел злой, моя любовь…

На ее груди висела небольшая жемчужина на тонкой серебряной цепочке, так красиво блестевшая в свете свечей, что у нее перехватило дыхание.

— О, madam, je vous prie! [42] — взмолилась она, не желая расставаться с этой небольшой жемчужинкой. — Право слово, я даже готова замуж пойти уже за любого, лишь бы носить то, что желаю!

— Ну, так уж и за любого! — рассмеялся Петр, обнимая сестру за плечи, а мадам Элиза только заметила, поджимая губы:

— Quelle bêtise! [43] Пора, Аннет, пора выходить, — она поманила ее к себе.

— Пусть жемчуг останется, мадам Элиза, прошу вас, — попросил Петр, провожая взглядом шагнувшую к порогу спальни сестру. — Он так красив на ее коже, любо смотреть. Ступай, ma chere, я же опоздаю к началу — надобно мундир переменить, да с дороги хоть чаю выпить что ли. Но к мазуру я буду определенно, Аннет. Мазурка моя, так и знай!

Катиш и Полин уже ждали в небольшом салоне покоев Аннет, в белых платьях и высоких белых перчатках, как и у нее самой — словно ее отражения.

Хорошо хоть отделкой можно было выделить себя из толпы схожих юных прелестниц.

Девушки уже проходили по лестничной площадке второго этажа, служившей неким переходом из хозяйской части дома в иную половину, для приемов, как вдруг Катиш замерла, остановилась как вкопанная, приложив ладонь к сердцу.

— Qu'arrive-t-il? [45] — встревожилась мадам Элиза, сопровождавшая девушек, уже готовая подать знак одному из лакеев, стоявших у дверей. Анна обернулась на кузину, заметила напряженный взгляд той сперва в распахнутые двери в парадную анфиладу, ведущую к зале, а потом вниз — на площадку холла, где старый швейцар встречал припозднившихся гостей.

— Нет нужды тревожиться, мадам, — проговорила она, изгибая губы в усмешке.