Миссия в Париже

И не стал возвращаться в рубку, остался стоять на палубе.

Тихо хлюпала за бортом вода. Изредка покрикивали сонные чайки.

Вдруг Сванте почудились совсем непривычные звуки, точнее, человеческие голоса. Слов было не разобрать, но явно где-то далеко о чем-то спорили двое. Один голос был громче и, похоже, как командный, второй – тихий, оправдывающийся. Прозвучали всего две-три неразборчивые фразы, и потом все надолго стихло.

– Ты слышал? – обернулся Сванте к сидящему в рубке рулевому.

– Я подумал, мне почудилось.

– Люди. Два голоса.

Рулевой тоже вышел на палубу, они – теперь уже оба – всматривались в белесую туманную даль и опять прислушивались.

Долго ничего не было слышно. Только хлюпала забортная вода.

И затем снова прозвучали несколько фраз.

– Слышишь? – словно боясь вспугнуть кого-то там, за туманной завесой, прошептал Сванте. – Вот, опять.

– Да.

Голоса опять стихли.

– Ты что-нибудь разобрал?

– Не по-нашему. Может, русские?

Сванте вдруг осенило. Он бросился вниз, растормошил своих пассажиров.

Кольцов спал, не раздеваясь. Он торопливо натянул на ноги ботинки, накинул на плечи пиджак и двинулся вслед за Сванте. Вслед за ними, на ходу натягивая ботинки, по железному трапу неуклюже поднимался Миронов.

На палубе Сванте и Уле встали рядом со своими пассажирами. Сванте жестами просил их прислушиваться. Но долго они не слышали ничего. «Арвику» обволакивал густой туман, и даже плеск забортной воды казался им каким-то глуховатым, ватным.

Но вот, уже поближе, громыхнула пустая жестяная посудина, похоже, ведро, потом шумно плеснулась вода. Прозвучал чей-то голос, можно было даже различить слова:

– Зачерпни еще! И шваброчкой, шваброчкой! Гляди, Брамапутра, сколько землищи нанесли!

– То – песок, – лениво огрызнулся второй, которого назвали Брамапутрой. – Ветром сдует.

– И песок – тоже земля.

– Куда ж от нее? На земле живем.

– И на ветер не шибко рассчитывай. Не будет ветра. У меня на ветер коленки жгеть.

И снова стихли голоса. Слышно было только звяканье ведра и шум разливаемой воды. Видимо, там, за ватной туманной завесой, эти двое занимались утренней приборкой палубы.

Сванте вопросительно смотрел на Кольцова, ожидая, что тот скажет.

– Русские, – сказал Кольцов.

– Бол-ше-вик?

Кольцов пожал плечами.

– Не знаю, – сказал он и обернулся к Миронову. – Булак-Балахович тоже русский, только в белый цвет выкрашенный.