Мир Аматорио. Исчезнувшая

– Киллиан, скорее! – кричу я.

Машина срывается с места. Я продолжаю давление на артерию несмотря на то, что мои пальцы полностью залиты его кровью. Изо всех сил я борюсь с тошнотой и нехваткой воздуха. Я стараюсь не спускать глаз с лица Фрэнка и молюсь, чтобы он не умирал на моих руках.

– Папа, держись! – доносится голос Киллиана. – Я снесу голову медикам и перережу им горло, если они не появятся в течение пяти минут.

Мое сердце готово выскочить из грудной клетки. Пять минут – это слишком много. Фрэнк отпускает мою руку, и теперь я контролирую пульс на его запястье.

Я перевожу взгляд на лобовое окно и вижу, как вдалеке показывается машина скорой помощи. Слабый свет надежды загорается в груди, и я смотрю на Фрэнка. Его глаза безнадежно застывают, лицо становится непроницаемым.

– Нет, нет, нет, – я сжимаю его руку. – Держитесь!

Теплая кровь заливает мою руку, которой я пережимаю ранение. Киллиан тормозит рядом с фургоном скорой помощи. Его дверь распахивается, и из нее выходит доктор.

– Он еще жив! – кричит Киллиан, и к нему подбегает медсестра.

– Он потерял много крови, – сообщает доктор. – Кем вы ему приходитесь? Вы знаете, какая у него группа крови?

– Я его сын, – отвечает Киллиан. –  Четвертая отрицательная.

– Потребуется переливание, а это самый редкий вид крови. Вы унаследовали его группу? – спрашивает доктор, на что Киллиан мотает головой.

– Я приемный сын.

– Можете взять мою кровь, – произношу я. – У меня первая. Она подходит для всех, верно?

Доктор кивает, и я забираюсь в фургон вместе с Киллианом. Фрэнка размещают на кушетке, его лицо совсем бледное.

– Живее, мать вашу! – яростно кричит Киллиан. – Если вы не спасете его, я вас всех убью!

Доктор бросает на него перепуганный взгляд и начинает готовить Фрэнка к операции. Я замираю, когда вижу, как он разрезает место ранения и дает указания медсестре.

– Сосудистый зажим, – требует он.

Я смотрю, как кровь заливает кушетку и опускаю взгляд.

Кровь на моих руках, кровь на моей одежде, кровь повсюду…

Я наблюдаю за происходящим, и белая пелена опускается на глаза. Мое зрение затуманивается. Мои веки закрываются, я ничего не вижу. Не знаю, сколько времени провожу в прострации: пять минут, десять, час? Пока в мое сознание не врывается слова, отдающие горечью:

– Нам очень жаль, мы не смогли спасти его.