Маска Зорро (СИ)

Изабелла втайне лелеяла надежду, что он и сегодня будет спать там, почти напротив нее, усиливая и укрепляя своим присутствием и без того несокрушимый дом. Его физическое пребывание в том или ином месте служило для нее большей гарантией защищенности, чем вся мыслимая охрана, собранная из лучших воинов своего времени, а в купе с таким невероятным сооружением, коим являлась его обитель, было единственным, что могло пересилить и вытеснить из ее пошатнувшегося сознания весь ужас накинувшейся на нее реальности.

И она, наконец, вновь оказалась здесь… Он снова забрал ее к себе…

Мужской совет решил подождать дальнейших шагов Фионы без собственных инициатив и рисков, поэтому они не стали предпринимать на эти сутки ничего нового, и Керолайн вернулась в гасиенду дона Ластиньо, а Зорро еще раз открыл перед Изабеллой двери своего дома…

Девушка поднялась из ванны и, осушив тело знакомым полотенцем, облачилась в очередную рубашку, на этот раз черную, потому что ни она, ни Керолайн, ни кто-либо другой не задумался о такой мелочи, как ночной костюм.

"Они договорились встретиться в зале через полчаса. Она не знала зачем. Может, он собирался передать ей что-то из разговора с губернатором, может, хотел сам что-то ей сказать, может, ему было интересно услышать ее мысли… Так или иначе, он ждал ее. И пусть даже она вынуждена будет говорить о том, что сегодня произошло. Это стоило того. Лишний раз убедиться в том, что он рядом, было для нее сейчас важнее всего остального.

Прошло около часа с того момента, как Изабелла покинула свой излюбленный уголок в доме Зорро и отважно пришла в зал на встречу.

Это время она провела в совершенно другом мире. Девушка была ошеломлена и полностью обескуражена. Она не могла раньше даже представить себе, что с этим столь опасным и непредсказуемым человеком можно было говорить абсолютно на любые темы. Она уже давно забыла, с чего они начали общение, но готова была поклясться, что никогда прежде не встречала такого начитанного и образованного собеседника.

Но больше всего поразило ее то, что он совершенно свободно говорил на более чем семи языках, не считая относящихся к ним диалектов.