Лихие. Бригадир

Он никогда не снимал свою майку, но та часть тела, что торчала наружу, была синей от татуировок. Их значения я тогда не знал. Ненавижу его!

Я вдохнул затхлый воздух родной квартиры, подошел к двери своей комнаты и начал ковырять ее вторым ключом. Замок здесь немного заедал. За Бориной дверью было тихо, за Зойкиной — тоже. Судя по звукам, она суетилась на кухне, где что-то выговаривала сыновьям, которые не желали жрать ее стряпню и капризничали. В животе заурчало. С вечера ведь крошки во рту не было. Знакомую до боли атмосферу нарушил лишь шум воды над ухом.

Кто-то спустил унитаз.

— Ба! Серый! — дядя Боря был, как обычно, навеселе, и растягивал в улыбке щербатый рот. Зубы у него были просто жуткие. Впрочем, неудивительно. Он ими открывал пиво, ленясь купить предназначенный специально для этого инструмент. И прямо сейчас дядя Боря тянул мне руку для приветствия.

Его улыбка внезапно потухла, как перегоревшая лампочка, а я стоял над его тихо матерящимся телом и не мог понять, что же это меня сподвигло так его приласкать.

Ведь почему-то я его ударил, хоть и не планировал вначале. Как-то не до того было. Прямо сейчас я прикидывал, куда бы спрятать ствол. Хранить его у себя — полное безумие.

— Ах ты, сука! — понял я причину собственной несдержанности. Инстинкты сработали быстрее головы. Он же руки не помыл. Шум унитаза я слышал, а шума умывальника нет. А ведь это был бы самый частый тюремный зашквар.

— Ты, падаль, запомоить меня решил! — я насовал дяде Боре в табло от всей души. — Конец тебе, черт! Урою!

— Сережа! Сережа! Ты чего? Я же не специально! — скулил тот.

— Майку снимай! — скомандовал я, пораженный внезапной догадкой.

— Не надо! — сжался он в комок, хлюпая разбитым носом. — Не надо майку!

— Сам снимешь или мне ее с тебя холодного снять? — прошипел я и рванул грязную алкоголичку наискосок. Майка хрустнула ветхой застиранной тканью и сдалась, обнажив крысу, лукаво смотрящую на меня с выпуклого пивного пуза.

— Вот тварь! — выругался я. — Штаны!

— Нет! — заверещал сосед, с которого сошел хмель, а в глазах поселился животный ужас.

С кухни прибежали перемазанные кашей дети, которые смотрели на поверженного громовержца отдельно взятой квартиры с каким-то нездоровым интересом. Можно поклясться, что если бы я сейчас сказал «фас», они бы порвали его не хуже собак. Зойка стояла рядом и тоже упивалась этим зрелищем. Она за эти годы располнела и обабилась, а симпатичная мордашка расплылась в блин. И тем не менее, была она еще вполне ничего себе.