Левиафан

Хадсон расправился с несколькими кусочками жареного лука, прежде чем ответить. Когда он заговорил, голос у него был тихим и задумчивым. Он вновь будто состарился на несколько лет, и это разбило Мэтью сердце.

— Я спекся, — сказал Хадсон. — Я больше не в состоянии тебя защитить.

— А кто тебя об этом просит? Я и сам могу за себя постоять.

— Я знаю. — Хадсон нехотя натянул на лицо слабую улыбку. — А кто тебя этому научил?

Мэтью наклонился к Хадсону и подкрутил фитиль масляной лампы, стоявшей на столе рядом с его койкой.

— Послушай, — вздохнул он, когда в комнате посветлело, — ты «спекся», только потому что сам так считаешь. Неужели ты до сих пор не понял, что у тебя не было выбора? Ты должен был убить Фалькенберга. Голгофа лишила его рассудка. Ты спас множество жизней, которые он мог отнять, потому что в своих фантазиях вновь перенесся на поле боя. Так что, прошу тебя, прекрати жалеть себя. Это бессмысленно и не приносит тебе никакой пользы. Только вредит.

В свете лампы Мэтью заметил, как в глазах Хадсона на мгновение вспыхнул красный огонек, который вполне мог быть отголоском его прежнего гнева, всегда готового вырваться наружу.

— И это все? — почти раздраженно спросил Мэтью. — Неужели после всего, через что ты прошел, ты просто сдаешься?

Хадсон не стал ничего отвечать, а только продолжил есть.

— Брось, ну не ради меня ведь ты решил привести себя в порядок, верно? Ты сделал это ради женщины.

Хадсон запил еду, комом вставшую в горле и хрипло сказал:

— Охотница на ведьм. Нелепица какая-то. Но… красивая, не так ли?

— Очень красивая, — не стал спорить Мэтью.

— Испанка, — продолжил Хадсон. — И не слишком жалует англичан.

— И, тем не менее, она попросила принести тебе еду.

Мэтью лгал, но сейчас попросту не видел другого выхода. Ему в голову не приходило ничего лучше.

— Для этого должна быть какая-то причина. Если бы ты выбросил из головы то, что случилось с Фалькенбергом, и…

— Я сделал то, что должен был сделать.

— О чем ты говоришь?

Хадсон покачал головой.