Лейтенант империи. Часть первая

А как она ручки тянет, когда просыпается? Я улыбнулся, вспомнив требовательный взгляд и решительное гу-гу. А хватка какая? Протянешь палец, и его сжимают тиски. Казалось бы, всего год с небольшим доченьке, а силы, как у юного тигродава.

Я закрыл глаза и вспоминал смех Вареньки. По-детски тонкий, но уже звонкий, полный задора. Вскарабкается доченька на кровать. Проползёт, преодолеет все препятствия. Ухватится ручкой за волосы, ткнёт пальчиком в ноздрю, а то и в глаз, и зальётся радостью прямо в ухо.

Приобнимешь её, а она трясётся вся от смеха.

Глазки то закрыты, то светятся хитринкой. Ткнётся лобиком в шею, и тут же попытается вылезти из объятий. Попятится назад. Потянет за волосы сильнее, пытаясь вытащить себя. Схватит другой ручкой за нос, или за ухо. А то и вовсе хлопнет двоечку ладошкой.

И, вроде, больно это всё. Лежу, получаю, но такой счастливый! На лиру гляну. Лежит рядом, смотрит на нас, а глаза большие-большие, блестят росой, как молодой лес после дождя. И я понимаю — она тоже счастлива. Без слов понимаю, да и не передать ими нашего счастья.

Его никак нельзя передать, потому что оно везде. Укутывает нас как одеяло ночью, как туман весенним утром. Как воздух всю планету круглый год. Да, воздух. Счастье — воздух. Им и надо дышать.

— Надо поговорить, — сухой, недовольный голос вырвал меня из чудесных воспоминаний.

Открыл глаза, и Вяземский старший вздрогнул. Отшагнул назад. Лицо его исказилось от испуга, а затем от злости. Ноздри слегка раздулись, губы плотно сомкнулись, а в глазах засверкал гнев.

— Ну, — прохрипел я, ощущая ярость в груди. Мне так хорошо было, а тут он лезет!

— Не здесь, — процедил Вяземский, бросив взгляд на двери в банкетный зал.

— Боитесь, что нас увидят? — хмыкнул я и он еле заметно вздрогнул, но тут же взял себя в руки.

— Приём окончен, скоро гости потянутся домой, нам же не нужны свидетели, — прошипел князь.

Осознание пришло резко. Нет у него ни любящей жены, ни счастья. Даже сына задолбал. Он дышит воздухом, но из кислородного баллона. И надпись на нём — самомнение.

Репутация, созданный за годы образ величия — единственное, чем он дорожит. Больше ничего не осталось. Отсюда и злоба. Не вписываюсь я в его картину мира, потому что не принимаю её.

— Мне по боку, — пожал я плечами и добавил с нажимом: — но, если, Вам, не нужны свидетели, то есть повод решить дело быстрее. Говорите.

В зеркало я видел, что ревизор канцелярии из-за стойки ресепшена исчез. Видимо, ушёл, чтобы не нервировать князя. Что ж, оно и к лучшему.