Ледяное сердце не болит

Человек может принести другому сородичу смерть как наказание, или как возмездие, или как воздаяние… А может – как избавление… Вот и сейчас конечная точка моего пути – смерть. Но для Бахаревой кончина будет уже (к сожалению) благодеянием, высвобождением… Однако в то же время необходимо, чтобы для отца, Романа Ивановича, ее гибель стала последней каплей в отмщении. Чтобы он больше никогда уже не смог забыть смерть любимой его девочки…»

А Кай неожиданно вспомнил свое самое первое убийство. Оно, первое, и помнилось ярче всех.

Оно и было – что там греха таить – самым человечным, самым оправданным. Оно стало результатом поединка двух хищников, в котором он неожиданно победил. Точнее, не так: он перед началом схватки считался овцой, против которой выступал лев, окруженный сворой шакалов. Гибель Кая – если не физическая, то полнейшая моральная – казалась всем предопределенной. Та статья, которую Каю инкриминировали, предполагала, что его опустят – тут же, еще в изоляторе временного содержания. И весь дальнейший срок ему суждено будет мотать безмолвным, всеми презираемым животным: спать под шконкой, вылизывать миски, сидеть у параши… И он предполагал, что сегодня-завтра его возьмут, и был готов к тюрьме, причем не только внутренне…"

"…Кая ввели в камеру.

Впервые в жизни. Без очков. Без шнурков. Без пояса. Камера ударила в нос смрадом: пота, мочи, кала, спермы. Он непроизвольно поднес руки ко рту, словно желая в ужасе зажать и рот, и нос, и изо всех сил закашлялся.

Казалось, никто из старожилов камеры сперва не заметил его появления, и это дало ему возможность быстро сориентироваться: кто здесь – бугор, где фраерки, где парашники.

Судя по статье УК, по которой его обвиняли, ему было уготовано существовать среди последних.

Один из опущенных, самый грязный, дернулся к нему с вопросом. Невинным вопросом:

– Закурить есть?

– Для тебя – нет, – твердо отвечал Кай, предчувствуя, что для него наступает тот самый «последний и решительный бой».

Ответ и по форме, и по сути был чрезвычайно резким для новичка.

Гиены возбудились:

– Ты че сказал?

– Ты че, борзеешь?

– Борзеешь, падла?

Они произнесли эти слова на три голоса – не успевал затихнуть один, тут же вступал другой, словно речевка была хорошо отрепетирована в процессе множества представлений. Бугор (как он определил его) лениво, по-львиному, открыл, любопытствуя, глаз на своей нижней койке.

– Пошли вы в жопу, козлы, – намеренно резко отвечал новичок. Ему было что терять: и честь, и жизнь.