Сердце Дракона. Том 19. Часть 2

Но к чему это он?

Ах да.

Холод.

Холод укрывал запахи, усыпал улицу белым снегом, превращая даже самые скучные фигуры и образы в сказочные картины. А затем он оказался знаком с холодом чуть лучше. Будто они выпили на брудершафт и теперь могли, порой, обмениваться едкими колкостями. Когда умерла Елена. Когда принесли бумаги для её “замены”. Все это был холод.

Скользкий. Угрюмый. Он стоял за спиной и давил, давил, давил на плечи, пока не захрустит онемевший позвоночник и не заноют спящие в теле жилы. Но все это не то, не так, мелко, прозаично.

Одним словом — терпимо.

Неприятней, чем холод каморки, но все еще такой, что если не сунуть голову в петлю сразу, то со временем учишься с ним жить. Чаще — не замечать. Обувшись в безразличие, одевшись в нахальность, граничащей с наглостью и подпоясавшись огульным нигилизмом, ты живешь. Кто-то говорит, что существуешь. Ты с ним споришь. До хрипоты. До пота. Может даже — до крови.

А потом идешь в бар и смываешь с себя всю эту пакость и грязь несовершенного мира.

Но живешь.

Живешь…

Да…

К чему это он?

Ах да.

Холод.

Когда он стал Хаджаром, то на долгое время забыл про своего визави. Молчаливого судью ненастных дней, приходивших даже в те редкие часы, когда гранитный свод Городского неба раскалывали лучи пока еще дышащей звезды. Хаджар купался в тепле, зализывая шрамы на душе, о существовании которых даже и думать забыл. Маленький принц думал, что одолел холод. Оторвал его от себя. Износил. Истоптал. Вырвал из груди и, скомкав, связав, выкинул в самый далекий уголок реальности.

Но.

Увы.

Как и те наивные прохожие, мечтавшие в одночасье сорвать с себя клятую цепь, он промахнулся мимо урны. И вместо того, чтобы выбросить огрызок того, что кто-то зовет тьмой, другие дьяволом, третьи — смертью, отправил того куда-то чуть дальше. За грань обозримого, но не реальности. Просто — в будущее.

И будущее наступило.

Ворвалось в его день. Разбрызгало кровь отца, вырвало из груди сердце матери, отняло у него ноги и оставило валяться в новой темнице.

О нет.

Нет-нет-нет.

Теперь он разговаривал.

Криками принца. Столь же беспомощными, сколь и злыми. Его стонами и воплями. А еще он обрел черты. Безумия. Ярости. Гнева. Жалости… к самому себе. Он не давал спать, а когда все же покровительственным жестом разрешал рухнуть в беспамятство, то настигал и там. Приносил видения и образы.