Кромешник и его светлое чудо

— На мне проклятие Тьмы за недостойное поведение с девушкой-фрегом, — тоном смирившегося обреченного признался Мэтт в том, что его мучило столько лет.

— С той брюнеткой в алом платье? Кажется, ее звали Агнешкой? — уточнила я, нарочно выбивая его из привычного состояния уныния.

Мы вмиг оказались лицом к лицу.

— Что?..

— Что именно что? — Я изо всех сил давила неуместную сейчас улыбку. Он такой растерянный, забавный.

— Откуда ты знаешь?

— Видела тебя во сне.

— Солем, — выдохнул Мэттхольд с облегчением, — он позволяет соединенным Тьмой лучше узнать друг друга во сне, дарит воспоминания.

— А я тебе ни разу не снилась?

Он покачал головой.

— Увы, я был бы рад, но нет, не снилась.

— Так нечестно, — огорчилась я.

— Согласен. Одно утешает: ты немного рассказала мне о себе.

Я вспомнила, что несла в монологе перед котом и покраснела. Ничего такого постыдного, но кое-что лучше бы оставила при себе.

— Видишь, ты помнишь все, что я рассказывала тебе, пока был в звериной форме.

На мой аргумент тотчас нашлись возражения:

— Среди моих предков точно нет фрегов, и не всегда я помню, что делал, став пантерой. Если ты видела ночь гибели Агнешки, то... — он замолчал, мучительно подбирая слова, — ты видела ее гибель?

— Я видела все твоими глазами, ловила отзвуки твоих чувств. И да, в ту ночь ведь на тебе еще не было проклятия? Ты якобы получил его в храме?

Мэттхольд кивнул. Глаза его потемнели, зрачок полностью захватил радужку.

— И посвящение Тьме на тот момент ты не успел пройти, правильно?

Новый решительный кивок.

— Тогда как бы ты вырвал сердце поклоннику Агнешки без физической силы кромешника? — произнося вопрос, я уже мысленно себя обзывала.

Ой, дура... Утешила называется!

— То есть я не проклятый, а оборотень, который вырывает сердца и забывает об этом? — мрачно уточнил Мэтт.

Пора выводить его из состояния самобичевания.

— Ты оборотень, в котором пробудилась кровь предка, но убил кто-то другой, — убежденно заявила я.

И, поднявшись на носочках, быстро поцеловала его."

"Планировалась точка в споре, а вышло многоточие: одного легкого поцелуя Мэтту не хватило.

Одна его рука обхватила мой затылок, вторая заскользила, лаская, по спине и рукам. Он накрыл мои губы своими — горячими, неумолимо настойчивыми.

Мэтт целовал исступленно, заражая своей жаждой, потребностью. Целовал ненасытно, подчиняя, захватывая в плен, неистово сминая мои губы своими.