Красиво разводятся только мосты

У Демьяна в любой поисковой системе были ролики об элях и статьи об Авроре Романовской. Аврора и скандинавские легенды. Аврора и состав мёда. Аврора и фруктовые дрожжи.

Авроры явно было больше. И Демьяна это, мягко говоря, настораживало.

Как и другие странные вещи, что он вдруг стал делать. Например, истово отпираться. Честным голосом с честными глазами (если бы жена их видела) он уверял, что никого у него тут нет, чего обычно не делал. Женщины у него, конечно, были и до Авроры, и она была права: ни об одной он особо не распространялся, но не настолько.

Зачем? Почему? Скорее уж, наоборот, надо бы честно признаться, как призналась мужу Аврора. Но он словно хотел защитить Аврору от жены: от злых слов, оскорбительных намёков, грязных предположений, на которые обычно не скупиться та.

Ничего он не сказал про Аврору и сестре, с которой всегда был близок. Той тоже лучше не знать, кто эта тётяшпиён, которая так понравилась Есеньке — она прожужжала Нине все уши.

Всё это и, главное, чувства, что Демьян испытывал, ставили его перед сложным выбором: надо или срочно заканчивать, или наоборот.

«Наоборот» подразумевало развестись с женой и предложить Авроре, больше, чем Демьян сейчас имел, а, возможно, даже больше, чем мог. Подразумевало бороться. Бороться за неё до конца — с Романовским, с системой правосудия, с оголтелой прессой. Бороться и победить. Отвоевать у всех и… сделать ей невыносимо больно. Потому что, чёрт побери, Демьян знал секрет, который вынужден хранить, но который обязательно всплывёт, если они будут вместе.

Пока ждали гида, Демьян, с посветлевшей после сна головой, хоть и слегка помятый, и не слегка погруженный в раздумья, вышел из тени знания на солнце.

В администрации посёлка Сикачи-Алян (этнографический музей находился там же, в цокольном этаже) шла торговля товарами народного промысла — тапочками с меховой опушкой, сувенирами, картинами, сделанной своими руками бижутерией. Они с Авророй прошлись по рядам и снова вышли на улицу.