Когда Судьба настаивает

Её заплаканные глаза, малыш на руках и пустая не смятая кровать, на которую она так и не смогла заставить себя прилечь, всё за неё сказали.

– Когда? – Саша спросил это первым.

– Вчера вечером, – Элизабет встала с кресла, держа Эрика, как драгоценную ношу. Малыш уснул у неё на руках, усыпив и её своим посапыванием.

Саша шагнул к матери и наклонился к ней, поцеловал привычно. Настороженно перевел взгляд на комочек в её руках.

– Такой маленький! – выдохнул потрясенно.

– Вообще-то, Эрик у нас совсем не маленький для своего возраста, – вступилась Элизабет за малыша, – ты, к слову, на целых 300 грамм меньше и на целых 2 см короче был.

Элизабет стояла, поддерживаемая сыном под локоть. Саша замер перед ней истуканом, опираясь на трость. И Элизабет только сейчас поняла, что сын довольно тяжело на неё опирается.

Нет. Не так! Что он вообще, почему-то, опирается на трость. Она прижала малыша к себе, положить Эрика в кроватку она так и не смогла себя уговорить, растерянно глянула на Германа, шагнула к нему, но он вдруг попятился к выходу из палаты.

– Герман, мне… – договорить она не успела, потому что он резко развернулся и молча вышел из палаты.

До самого дня похорон Вильмы Элизабет с Эриком провели в клинике. Малыш хорошо кушал и много спал, как все нормальные младенцы. Вот только этот малыш ещё ничего не понимал в этом мире, а потому каждый раз, когда Элизабет брала его на руки, жадно открывал ротик в поисках материнской груди, а Элизабет давала ему бутылочку со смесью.

– Бедный мой малыш. Ты такой красивый у нас мальчик. Ты вырастешь хорошим и добрым мальчиком, – ворковала она с малышом каждый раз. И он засыпал, крепко держа её за палец всей своей ладошкой. Держал так, словно боялся выпустить и потерять ещё и её, Элизабет.

Вильма лежала в гробу, а Герману казалось, что его дочь спит. Элизабет и Александр не отходили от него в этот день ни на шаг.

На прощании были только самые близкие друзья Вильмы, но они вызывали у Германа раздражение. Молодые, здоровые – у них вся жизнь впереди.

У них. Не у его Вильмы.

У его Вильмы только вечность, сейчас это знание не приносило облегчения. В груди Германа была пустота. Его девочки больше нет. Он только сейчас, стоя у её гроба, понял это. Дома, в тишине, ему казалось, что Вильма всё ещё на учебе.