Кипящая переправа

 – На каждой странице надо поставить подпись, а в конце еще написать: «С моих слов записано верно и мной прочитано». Давай бери ручку, пиши.

Слушая особиста, Шубин невольно признал, что внешне его обвинения выглядели даже правдоподобно. Войска Калининского фронта действительно столкнулись с упорным сопротивлением противника, который явно знал время начала советского наступления. Этот провал нашей разведки нужно было как-то объяснить. Надо было проделать большую работу, выявить немецкого агента, засевшего где-то в командовании Калининского фронта.

Шубин перелистнул три листа, которые ему подсунул для подписи Свистунов. На них было написано все то, что особист уже сообщил устно. Шубин заметил кучу несообразностей, подтасовок. Сообщалось, что он вел подрывную деятельность против Красной армии в местах, в которых он никогда не был.

Прочитав эти «показания», Шубин отодвинул от себя листки.

– Брехню подписывать не буду, – твердо заявил он. – Ты, Свистунов, даже не постарался эту фигню грамотно составить.

– Не будешь?! – заорал в ответ особист. – Еще как будешь! Бей его, ребята!

И Шубина снова били, снова приводили в сознание с помощью нескольких ведер воды и вновь продолжали избиение. Разведчик потерял представление о времени, он не знал, что сейчас – все еще вечер или уже ночь.

Наконец палачи утомились, их начальник тоже. Тогда Свистунов сказал:

– Ладно, на сегодня хватит. Тащите его в подвал, пусть оклемается. Завтра повезем его в Волоколамск, в штаб фронта, там за него по-другому возьмутся. Все, что требуется, подпишет!

Двое рядовых подхватили Шубина под руки (самостоятельно он не мог идти) и вытащили из избы. Уже давно настала ночь. «Настя! – вспыхнуло в голове разведчика мысль. – Ведь она ждала меня! Что она теперь подумает? Надо ей как-то сообщить… Но как?» Сообщить было невозможно.

Шубина дотащили до какого-то сарая, завели внутрь. Вспыхнула лампа, она осветила крышку погреба. Один из палачей откинул крышку, и Шубина столкнули вниз. Загремел замок на крышке погреба, замок на двери сарая. И разведчик наконец остался один. У него болело все тело. Но сильнее физических мук его терзала мысль о страшной несправедливости случившегося.