Храни её

Интрига со шведским агрономом, а затем письмо от короля сделали незадавшуюся любовную интрижку притчей во языцех, и Эммануэле знали почти все — от Савоны на юге до границы с Пьемонтом на севере. Он регулярно получал мундиры, редко в комплекте, зато много — по мере того, как умирали старики и разгребались чердаки. Настоящей манной небесной стала для него война: он радовался ей не меньше, чем крупные промышленники.

В тот вечер на нем были эполеты времен Второй империи, шляпа берсальера из кожи и фетра, украшенная золотой кокардой и петушиными перьями, китель почтальона, препоясанный широким ремнем африканских воинов-аскари, плюс карабинерские брюки и сапоги.

Ворота на кладбище не запирались. Никто не входил туда ночью, да никто и не выходил. Абзац пошел на первый круг. Он скрылся между могилами. Высокие кипарисы, сторожившие мертвецов, частично перекрывали лунный свет. Определенность и четкие линии дня уступали место зыбким границам растушеванного мира теней, где все двигалось.

— Давай, — сказал Абзац. — Чего бояться-то. Там один раз что-то скрипнуло, как будто могила открылась, а так ничего. Ты что, сдулся?

При моем росте сдуваться было некуда.

Я как будто услышал шум и окаменел. От кипарисов пахло канифолью, почти как из мастерской нашего савойского соседа, скрипичных дел мастера. Это меня немного успокоило. Я тронулся с места, не поднимая глаз от земли. Звуки становились все четче, рикошетили в ледяном воздухе: тихий треск, вздохи, скрип. Зеленый аромат кипарисов исчез, отравленный черным, прелым духом мертвечины.

Мне снова пришлось встать, чтобы отдышаться. Прямо напротив луч луны высвечивал лицо ангела с трубой, сидящего на фронтоне склепа. Дверь была открыта, почему же я сразу не бросился наутек? Невидимая сила пригвоздила меня к земле. Луна за стеной кипарисов скрипнула, сдвинулась на своих старых шестеренках и осветила внутренность склепа и черную гладь гранитной плиты. И тогда я увидел ее. Фигура медленно поднялась, оторвавшись от плиты, и нетвердо двинулась ко мне.