Храни её

— Ты правда хочешь об этом? Поговорить о старых добрых временах?

— Хорошо. Почему ты ходил за мной по пятам?

— Потому что хотел понять, с кем ты водишься, прежде чем с тобой заговорить. Некоторых из твоих друзей я побаиваюсь. Тех, что в черном. Надо было узнать, на чем именно вы снюхались.

— Чего ты хочешь от меня?

— Я ничего от тебя не хочу. Мне нужна твоя помощь. Вернее, моей сестрице.

— У тебя есть сестра?

— Да, у меня есть сестра, дурачина, и ты ее прекрасно знаешь. Сара.

— Сара — твоя сестра?

Я смотрел на него, ошеломленный, душа заныла от чувства вины и неловкости за последние минуты, проведенные в цирке.

— Ты не говорил мне, что она твоя сестра!

— Я не говорил тебе и обратного.

Бидзаро затянулся трубкой. Я ждал, он ничего не говорил.

— А что случилось с Сарой?

Медленно он достал из кармана сложенный лист бумаги и протянул его мне. Почти неразборчивый печатный текст, расплывшийся от влаги и клея, висевший где-то на стене, а потом сорванный.

— Что это?

— Указ номер четыреста сорок три — четыреста пятьдесят шесть двадцать шесть. Твои друзья интернируют евреев-иностранцев и евреев без гражданства. Сару арестовали. Ее уже полгода держат в лагере Феррамонти ди Тарсия. Сотня бараков на осушенных болотах, вокруг ни людей, ни жилья, где-то на юге. Ей еще повезло, могло быть хуже.

— Я не знал, что вы евреи."

"— Конечно, евреи. Ты же не верил, что меня действительно зовут Альфонсо Бидзаро? Я родился как Исаак Салтиэль под Толедо.

— Ты пришел меня оскорблять?

В глазах Бидзаро снова вспыхнул прежний воинственный огонь. Но там, где он когда-то воспламенял гремучий газ темперамента, теперь была лишь мертвая, топкая вода — и огонек погас. Сидевший в углу Бидзаро опустил плечи.

— Нет, — прошептал он. — То есть я не прочь поругаться, но прежде надо, чтобы ты освободил Сару. У тебя есть контакты, не ври. В ее лагере можно жить, но все равно это концлагерь. И, главное, они на этом не остановятся. Репрессии будут ужесточаться. Я знаю, я это уже видел.

— Что значит «видел»?

— Я видел все. Я вечный жид, Мимо. Мне две тысячи лет. Две тысячи лет меня пытают, ломают и убивают, две тысячи лет плевков, гетто, погромов.