Герцог и я

Он спросил:

– А разве, когда ты собирался познакомить нас, тебе больше хотелось, чтобы я не обратил никакого внимания на твою сестру?

Энтони несколько раз моргнул, прежде чем ответить.

– Не ты ли клялся мне, что не помышляешь о женитьбе? – напомнил он.

Они шли уже по коридору. Сам не понимая отчего, Саймон внезапно разозлился – зачем Энтони ловит его на слове, как мальчишку?

– Ну говорил! Что из этого?

Энтони распахнул одну из дверей, пропустил Саймона вперед, и только после того как повернул ключ в замке, ответил:

– Никто еще не делал Дафне предложения… Я имею в виду, никто из тех, кто чего-то стоит.

Ответ можно было посчитать косвенным, а можно и прямым. Но и в том, и в другом случае он не льстил Саймону, недвусмысленно причисляя его к нестоящим.

– Дружище, не слишком ли ты превратного мнения о своей сест…

Саймон не успел закончить фразы, ибо Энтони кинулся на него и схватил за горло.

– Как ты смеешь оскорблять мою сестру?

Помимо того факта, что его друг очень вспыльчив, Саймон знал еще и кое-какие приемы самообороны, пройдя добавочную тренировку в странах Востока, где успел побывать.

– Я нанес оскорбление не твоей сестре, а тебе… А теперь остынь. – Он отпустил руки Энтони и продолжил: – Так уж случилось, что Дафна открыла мне, почему на ее руку находится не слишком много соискателей.

– Почему же? – переведя дыхание, спросил Энтони.

– Как я понял, дело в тебе и твоих братьях. Вы не даете ей ни шагу ступить самостоятельно. И ваша матушка тоже. Но твоя благородная сестра берет вину на себя и утверждает, что все, как ты выражаешься, стоящие мужчины видят в ней лишь друга.

После этого ответа Энтони надолго умолк, и Саймон забеспокоился, не проглотил ли приятель язык, но в конце концов тот негромко произнес:

– Понимаю. Вы оба в чем-то правы. – И, еще помолчав, заключил: – Но мне все равно не нравится, что ты крутишься возле нее.

– Уймись, Бриджертон! – по-студенчески воскликнул Саймон. – Нам было по двадцать лет. Ты что, забыл? Мы были щенками и…

Он чувствовал: начинается то, о чем он уже почти думать перестал: язык распухает, заполняет рот, гортань… Он нарочито закашлялся, чтобы пресечь заикание. Память печального сиротского детства.