Измена.Любовь (СИ)

— Ага, знаю я твои сказки, — попыталась отпихнуть прижимающуюся ко мне волосатую грудь — я ведь терпеть не могу такую растительность на мужчинах!

— Вот чего твоему брату не хватало, что он взялся против тебя интриги плести? — подняла глаза к лицу Платона, словно могла в этой темноте что-то в нем разглядеть.

— Хочешь поговорить о наших родственниках?

— Почему о «наших»? — удивилась я.

— Потому что в этом мы похожи. У тебя сестра по матери, у меня по маме брат… Эгоистичные засранцы, не умеющие быть благодарными и считающие, что жизнь не должила любви в их тарелки.

— Ты думаешь из-за обделенности любовью Дима решил подставить тебя перед деловым партнером и кинуть на несколько миллиардов? — я прижалась носом к груди Платона, втянула в ноздри его строгий горьковатый запах.

Он помолчал, потом медленно, словно ему было трудно, ответил:

— Думаю да. Дима всегда считал, что мое рождение отняло у него любовь мамы. Он меня в детстве прямым текстом обвинял в этом. Потом, правда, перестал, и я посчитал, что он все понял и успокоился.

— Честно говоря, я думала, что из вас двоих именно он младший, а ты старший. Ты по сравнению с ним такой взрослый, — я обняла Платона за спину и еще плотней прижалась к его груди.

— Это ты намекаешь, что я выгляжу старше своих лет? — тихий смешок в мои волосы.

— Пожалуй, я бы не дала тебе твои тридцать шесть. Думала, ты давно к тридцати семи подобрался, — я засмеялась. — Нет конечно, ты не выглядишь старше. Это Дима легкомысленный ребенок.

— Нет. Димин отец погиб, когда брату было шесть месяцев. Мама вскоре вышла замуж за моего отца. Они были друзьями, Димин и мой отцы. Вот мой и решил таким, немножко странным, образом помочь вдове друга.

Но, как оказалось, в этом браке родилась любовь, а вскоре и я появился. Мой отец всегда относился к Димке, как к родному. Но у мамы, как мне кажется, осталось какое-то чувство вины перед погибшим первым мужем и перед старшим сыном.

Не знаю, почему. Может из-за того, что, не успев похоронить одного мужчину, она тут же оказалась с другим. Или ей все время мерещилось, что Димка несчастный мальчик, лишившийся отца, и от этого недополучающий чего-то важного. Не знаю…

Платон замолк. Умастил свой подбородок мне на макушку, обнял за спину и молчал, словно перебирая в памяти свое детство.

Мы стояли в темной кухне, крепко, до боли на коже, прижавшись друг к другу.