Императрица Мария. Восставшая из могилы

Маша закрыла глаза и на память прочитала:"

"В багровом зареве закат шипуч и пенен,Березки белые горят в своих венцах,Приветствует мой стих младых царевенИ кротость юную в их ласковых сердцах.Где тени бледные и горестные муки,Они тому, кто шел страдать за нас,Протягивают царственные руки,Благословляя их к грядущей жизни час.На ложе белом, в ярком блеске света,Рыдает тот, чью жизнь хотят вернуть…И вздрагивают стены лазаретаОт жалости, что им сжимает грудь.Все ближе тянет их рукой неодолимойТуда, где скорбь кладет печать на лбу.

– Видел я это кольцо в Константиново, – вспомнил Николай.

– Каком Константиново?

– В каком-каком? В обыкновенном, селе Константиново, на родине Есенина, там музей-заповедник. Есенин-то стал великим русским поэтом. В доме его теперь музей. А кольцо сохранилось.

– Да… – Маша прижала руки к груди. – Господи, как хорошо!

– Да, в общем, ничего хорошего, если учесть, что Есенин повесился в двадцать пятом, а Маяковский застрелился в тридцатом году.

– Кошмар какой! – вскрикнула Маша. – А почему?

– Время такое было, суровое, – не захотел вдаваться в подробности Николай, а просто прочел:

Мне осталась одна забава:Пальцы в рот – и веселый свист.Прокатилась дурная слава,Что похабник я и скандалист.

Нас водила молодость В сабельный поход, Нас бросала молодость На кронштадтский лед.

А потом ему вспомнились стихи Павла Когана, написанные значительно позже:

Есть в наших днях такая точность, Что мальчики иных веков, Наверно, будут плакать ночью О времени большевиков.

Ну а где Коган, там и Иосиф Уткин, еще один поэт «выбитого поколения».

Мальчишку шлепнули в Иркутске. Ему семнадцать лет всего. Как жемчуга на чистом блюдце, Блестели зубы У него.

Николая внезапно охватило ощущение сюрреалистичности происходящего. В уральской заимке в сентябре 1918 года он читал дочери последнего русского царя стихи о революции. И она слушала! Слушала как завороженная! А его понесло.