Империя ненависти

 — я беру еще, делая паузу, наслаждаясь вкусом. — Больно падать в немилость, не так ли?

— Не совсем. Это было спокойно.

Я сужаю глаза.

— Тебе было спокойно потерять все, чем ты когда-либо владела?

— Это никогда не было моим. Я наслаждалась только тем, что мне давали.

— Теперь я должен аплодировать тебе? Быть одураченным твоей речью: «я изменилась»?

— Мне ничего от тебя не нужно, Дэниел.

— Даже твоя работа? Потому что дверь прямо там.

— Кроме моей работы.

Она снова сосредотачивается на бумагах, пальцы впиваются в края, словно она останавливает себя от того, чтобы разорвать их в клочья.

В этот момент я понимаю, что доел пасту, первую еду, которой я наслаждался… целую вечность. Я даже не помню, чтобы мне так уж нравилась еда до эпизода: «отец трахается с едой».

— Как называется ресторан?

Николь так быстро вскидывает голову, что я удивляюсь, как она не катится по полу в стиле обезглавливания.

— З-зачем?

— Скажи мне название.

— Они… никто. Я имею в виду, они маленькое заведение.

— Наоборот, все мои будущие блюда я хочу оттуда. Как называется заведение?

— Lolli's, — мурчит она, потом морщится."

"— Немного странное название для ресторана. Звучит как сценический образ стриптизерши.

— Что есть. — она делает паузу, затем подозрительно спрашивает. — Тебе действительно понравилась паста?

— Было неплохо. — это лучшая еда, которую я ел с тех пор, как был подростком, но ей не обязательно это знать.

— Поняла.

У нее на лице вспыхивает ехидная ухмылка, и это делает ее черты более счастливыми, блестящими — почти слишком девчачьими.

С тех пор как она вернулась в мою жизнь, я был так зол, взбешен и испытал миллион других неопределенных эмоций, что не заметил, насколько она выросла.

В каком-то смысле она все та же Николь, которая заставляла всех мужчин поворачивать голову в ее сторону. Николь, которая оставляла после себя облако вишневых духов — аромат, на который парни дрочили в душевых.

Николь, которая называла всех этих жалких ублюдков мерзкими и другими красочными синонимами за то, что они даже пытались дышать рядом с ней.

Но опять же, она уже не та. Сейчас она более сдержанная, скорее интроверт, чем экстраверт.

И она в десять раз красивее, чем была одиннадцать лет назад. Ее изгибы это изгибы женщины, а лицо с возрастом стало более зрелым.