Ямщина

В густой бороде, уже обметанной сединой, торчали крошки сосновой коры и смолевые щепочки, прилетевшие из-под топора. Красные глаза слезились — видно, нахватался в срубе едучего дыма.

— Откуда пожаловали? — весело спросил Дюжев.

— Рязанские мы, — глухо ответил мужик. Развязал и потуже затянул на себе веревочную опояску.

— А в Рязани пироги с глазями! — бойкой скороговоркой передразнил Васька. — Их ядять, а они глядять!

— Цыть! — окоротил его Дюжев. — Тебя не спрашивают, так ты не сплясывай! А чего одни?

— Наши по осени у Тюмени осели.

Мужик приложил широкую ладонь к груди, к старому ветхому шабуру и еще раз, по-прежнему низко, с достоинством, поклонился.

— А как ты без коня хозяйствовать станешь? На себе пахать? — спросил кто-то из несговорчивых мужиков.

— У меня руки есть. — Расейский раскрыл ладони, испятнанные желтыми буграми мозолей, посмотрел на них, словно прикидывал, на что они годны, и добавил: — Они и выручат.

Из-под сруба вылезла совсем еще молоденькая девка. Крутые щеки у нее были измазаны в саже, а круглые глаза так и резали по мужикам сердитыми искрами, словно желали сказать: люди вы али нелюди, неужто нам места на земле не дадите?

Дюжев увидел девку и пугливо шагнул назад. Рука сама дернулась отмахнуться крестным знамением. «Марьяша?!» — чуть не сорвалось с языка. Но вовремя опамятовался, придержал руку и прикусил язык.

— Труба не выведена, зато матица положена. По совести надо судить. Матица — она всю избу держит. Верно, нет ли, толкую?

— Верно… — вразброд отозвались мужики.

— Тогда и приговор вынесем — пускай живут. Поимеем уважение, работа-то чистая, без подвоха.

— Не скажем…

— А и впрямь — жаль христовеньких…

— Пускай живут…

— Девка-то вон кака баскяшша, хоть и чумаза.

— Ничо, отмыть, так твоему дурню вровень, однако, будет.

— Да я в потемках-то сам ишшо померюсь!

— Гы-ы…

Дюжев перемог соблазн и на девку не обернулся, не посмотрел. Домой заторопился. Васька, след в след, поспевал за ним.