Ямщина

А если еще вход в подвал не заперт… Ваня-конь, как мог, прикрывал отползающего Борового, но в него самого палили столь густо, что он, распластавшись на земле, то и дело совался лицом в снег, оберегая голову.

Действовали нападавшие зло, напористо и даже не обращали внимания на свои потери: один из раненых истошно кричал, прижимая к животу руки, но к нему никто не попытался даже приблизиться и он в безнадежности елозил по снегу раскинутыми ногами, похожий на черного жука, не до конца придавленного сапогом.

Возле бани лежал толстенный сосновый сутунок. Нападавшие сдвинули его, оторвав от примерзлой земли, и покатили к крыльцу, укрываясь за непробиваемой толщей дерева. Они толкали сутунок перед собой руками, он медленно, будто нехотя, переворачивался, и три человека ползли за ним. До крыльца, до распластанного на земле Вани-коня, оставалось совсем немного. Боровой между тем добрался до ступенек подвала и кубарем скатился вниз. И как только он скатился, Ваня-конь перекатом, не поднимая головы, устремился навстречу сосновому сутунку, а когда до него осталось мизерное расстояние, вскочил на ноги, махом перепрыгнул его, успел выстрелить в одного из ползущих и в неимоверно быстром, прямо-таки конском скоке пересек двор и вылетел в открытые ворота.

По лестнице, прислоненной к пологому скату сеней, один из нападавших быстро вскарабкался на крышу, растолкал жерди и сверху обрушился на Петра.

Все было кончено. Лишь один Боровой оставался отсиживаться у входа в подвал, но его не торопились оттуда выкуривать — только держали под прицелом, дожидаясь, когда он сам высунется.

Петра тычками загнали в дом, накрепко связали руки, велели сесть на лавку. Шею у него неимоверно ломило, но он все-таки повернул голову и, одолевая боль, глянул в сторону боковушки, увидел через распахнутую дверь, что там никого нет.

— Ворота заперли? — послышался с крыльца твердый, командный голос.