Ямщина

Деньги мне сунул, сказал, что после еще добавит. Вот они…

Феклуша шагнула к столу и положила на самый краешек два рубля серебром.

— Мог бы и поболе отвалить, — хмыкнул Тихон Трофимович, глядя на деньги, — забери их себе. А что Боровому говорить, мы тебя научим. Ступай, Феклуша, и никому про наш разговор ни слова. И само главно — не бойся, ни един волос с тебя не упадет."

"— Я за себя не боюсь, я за вас и… вот, за Петра Алексеича…

— И за нас не бойся. Ступай.

— Уж простите, Тихон Трофимыч, а деньги я не возьму, нехорошие они…

— Возьми, возьми, разменяй помельче и убогим раздай.

Выпроводив Феклушу, Тихон Трофимович долго молчал и в упор смотрел на Петра. Тот спокойно допивал чай и улыбался.

— Плакать надо, а ты скалишься!

— Рано плакать, Тихон Трофимыч. Это он от боязни, сам боится, больше чем мы.

— Это еще как поглядеть. Ладно. Чего там делали, в Мариинске?

18

До Мариинска, как следовало из рассказа Петра, они не доехали. Верст за тридцать Боровой, который сам правил лошадьми, свернул с тракта в сторону и они по колдобинам и сугробам долго добирались до глухой заимки, притулившейся в распадке на берегу горной речки.

— Исть подай.

Ели в полном молчании, только деревянные ложки постукивали. После ужина баба убрала со стола посуду, постелила гостям на полу в боковой комнате, а сама ушла вместе с хозяином в горницу. Слышно было, как скрипнула деревянная кровать, и все стихло, только в дальнем углу настырно скреблись мыши. Петр лежал с открытыми глазами, смотрел в темный, едва различимый потолок и чутко прислушивался — уснул Боровой или нет? Тот, словно угадав его мысли, закряхтел, переворачиваясь с боку на бок, и утешил:

— Ты почивай, почивай, господин офицер, не опасайся, никто не зарежет.

— Жду, когда сам расскажешь.

— Ты погляди, какой он терпеливый и без любопытства. Дело у нас такое — по снегу, до распутицы, мы сюда со всем припасом должны прибыть.