Яма (СИ)

Ему ведь так не терпелось задеть бездушного отпрыска за живое! Хоть самую малость!

— Снова этот твой Карп за дело по зубам получил, а ты, крестный отец, массу тянешь?

Расширяя ноздри, Серега медленно вдохнул и произнес тем раздражающе отстраненным тоном, который отец так ненавидел:

— Пап, ты, давай, не перекручивай. Тебя там не было. А то, что донесли, черт знает сколько раз перевернуто с ног на голову.

— А я вот думаю, мало вам вломили! — в сердцах прокричал Николай Иванович. — Ты пятнадцать лет каратэ занимался, чтобы по убогим подворотням ногами махать?

— Нет.

— Коля, я прошу тебя… — предупреждающе вставила мать. — Держи себя в руках.

Только, где там! Градский-старший эту просьбу даже не расслышал.

— Ну-ну, герой! Чего ты стоишь без нас? И где машина, позволь полюбопытствовать?

— В центре.

— Коля…

— Где именно — в центре? Или ты точно не помнишь? — с издевательской усмешкой.

Прерывая этот односторонний скандал, Град тронул отца за плечо, чем всегда выказывал некую привязанность, но отнюдь не стыд и расскаяние, как того хотелось Николаю Ивановичу.

— Возле Дюка[1], - бросил перед тем, как присесть на кровать.

— Возле Дюка…

Отключив звук, положил мобильник на тумбочку. Мать, тут как тут, склонилась, разглядывая рассечение на лбу.

— Мне кажется, нужно все-таки зашить.

— Мам, я устал и хочу спать.

Вздохнула тягостно.

— Ложись, конечно.

Упав на спину, разлегся поперек кровати. Закрывая глаза, выровнял дыхание. Пока мать задергивала тяжелые серые портьеры, отец еще некоторое время бухтел.

— Господи, доживу ли я, чтобы увидеть тебя человеком…

Провалился в темноту.

Сок был тяжелым. Он знал, что спит. Но в то же время слышал все, что происходило в реальности: монотонную работу климат-контроля, периодическую вибрацию телефона, далекий и приглушенный рокот газонокосилки. Управлял своими мыслями. Перебирал и отсеивал приходящие в забытье картинки.

Он о ней, конечно же, забыл и думать. Поначалу тянуло взглянуть.

Перекрыл свои желания. Переключился.

Потом, ясное дело, само отпустило. Не замечал ее уже по привычке. Иногда чувствовал, что где-то рядом, но глазами не искал.

Временами рвался что-то о ней написать. Целые строфы помимо воли формировались в голове, некоторые слова на языке висели, пальцы зудели взяться за карандаш.