Братва

Свиноматки не бойкотировали расцвет капитализма в отдельно взятом селе и поросились обильно и вовремя. Курировавшийся Фролом подпольный водочный цех бесперебойно выдавал на-гора все новые декалитры суррогата, еженедельно отправлявшиеся на реализацию в мои питейные «стекляшки».

Были и кой-какие мелкие нововведения – пол в сарае фермер недавно плотно зацементировал, вбухав туда целую машину раствора...

Я подробно проинструктировал Фрола, осветив создавшееся угрожающее положение в банде и заручившись его полным одобрением планируемой акции.

– Не журись, командир! – стискивая мне руку на прощание, пробурчал Фрол. – Обтяпаем! Дельце выгорит в лучшем виде! Не было такого, чтоб наглые бакланы законным ворам солнышко заслоняли. И не будет!

– Когда ты прекратишь, наконец, меня командиром величать? Западло!

– Извиняй, Монах! Дурацкая каторжанская примочка.

Вечером того же дня мы с Цыпой катались по проспекту недалеко от парка-дендрария, высматривая участкового Пилипчука.

Можно, конечно, просто звякнуть к нему на фатеру и забить стрелку, но я вовремя просек, что хитрый хохол вполне успеет цынкануть о встрече Медведю, а это в мои планы никак не вписывалось.

Наконец его сутуловатая фигура, облаченная в штатское, нарисовалась из-за угла. Шаркающая тяжелая походка, неприкаянно-блуждающий пустой взгляд почему-то вызвали у меня нечто похожее на жалость. С годами, по ходу, становлюсь сентиментален.

Цыпа припарковал «мерс» на стоянке, и, когда Пилипчук поравнялся с нами, мы вышли из машины на тротуар.

Но тот продолжал идти, даже не заметив двух поджидающих его людей. И вечерний полусумрак здесь был явно не при делах.

Мы бережно подхватили алкаша под локотки и увлекли в высокие кованые ворота парка.

– Посидим на скамеечке, капитан, – пояснил я немного ошалевшему от неожиданности участковому. – Разговор есть.

– Вконец оборзели, хлопцы! – возмутился Пилипчук. – Евген, я же еще не затарился. Идти мне надо.

– Успеешь! Цыпа, сваргань-ка мухой пузырек водки. Как говорится, тут без поллитры не разобраться.