Бесконечность любви, бесконечность печали.

«Хочешь чего-то достичь в карьере - держи руку на пульсе!» -стало ее девизом.

И здесь все средства хороши: интриги, метод кнута и пряника. Действуй она иначе, не сумела бы завести практически во всех отделениях глаза и уши, не держала бы всех в кулаке. А так - в прошлом году ее даже грамотой наградили на День медицинского работника. И не абы какой, а от горисполкома. Вот после этого и пошли слухи о ее возможном повышении."

"Положа руку на сердце, и грамота, и слухи не были случайными. Помог один вовремя появившийся в ее судьбе человек, благодаря которому она сейчас и занимала такую должность.

Вадим так и не смог включиться в работу. Вроде ничего не отвлекало - телефоны молчали, Зина за дверью вела себя тихо, как мышка. Лишь изредка доносился стук ее каблучков. Но думать о деле не получалось - голова тяжелая и пустая. И если поначалу усилием воли он еще мог заставить себя хоть что-то сделать - прочитать почту, проверить цифры, то вскоре, безрезультатно пытаясь осмыслить очередную запись, понял: теперь он и на это неспособен.

Выдвинув ящик, Ладышев достал листок с цифрами, долго на него смотрел, затем взял телефон, занес номер в контакты, задержал взгляд на дисплее...

Нет, не будет звонить. Не хочется. Не это сейчас для него главное. Надо себя как-то встряхнуть, заставить работать.

Отложив телефон, он приоткрыл створку окна и закурил.

Разница между температурой на улице и в кабинете была значительная, и тепло сразу уступило хлынувшему внутрь потоку ледяного воздуха, мгновенно вошедшего в противостояние с системой отопления.

Когда атака холода добралась и до него, Ладышев быстро загасил сигарету.

«Минус двадцать пять, не меньше, - прикинул он, поежившись, и захлопнул створку. - К ночи, как и обещали, снова будет под тридцать... А Катя без шубы...» - напомнила о себе совесть.

На секунду задержав взгляд на небесно-голубой дымке, сквозь которую пробивались солнечные лучи, он вернулся в кресло, оживил успевший уснуть ноутбук и открыл на рабочем столе заветную папку, в которой хранил Катины стихи.

В отличие от матери, он никогда не считал себя любителем поэзии.