Грот в Ущелье Женщин

Бабы платки яркие да сарафаны, нафталином пересыпанные, с девичества сохраненные, из сундуков повытаскивали, а мужики портки стиранные по такому случаю понадевали и лапти новые.

Подъехал тот пестрый обоз к городской площади, где ярмарка галдела, и принялись мужики стаскивать с возов мешки с пшеницей и рожью, а бабы свертки с салом свиным, связки лаптей узорчатых; а на площади – гвалт. Артисты заморские циркачут. Только вдруг притих люд ярмарочный, в себя ушел, словно перепуганный: силач на круг вышел, горделиво прохаживается, вопрошает что-то на языке непонятном.

Вокруг него толмач вьюном вьется, переводы переводит. Громко, чтобы всем слышно было:

– Сто рублей тому, кто победит непобедимого мистера Джеймса в честной борьбе! Сто рублей!

– Эк, ядрена корень, спробовать, что ли? – спросил у сельчан Пров. – Здоров только, что тебе бык общественный.

– Спробуй, спробуй, – советуют лихопожнинцы.

И бабы тоже поддакивают:

– Ишь ты, иностранец, дак нос дерет. Словно мужиков у нас нет!

Вышел Пров на круг.

Оглядел супротивника. Крепок. Дрогнула в малой робости душа, но не пятиться же теперь. Смеху тогда не оберешься. В Лихие Пожни хоть не возвращайся тогда – все одно жизни не будет.

Пожали, как водится, друг другу руки. Отступили шага на два, и тут мистер рванулся к Прову, облапил его, словно клещами. А сам горбит спину, не захватишь. Отрывать было от земли начал Прова, но тут спину-то и прогнул малость – Пров и захватил замком, сдавив ребра иностранца так, что они затрещали.

Оба на землю рухнули. Пров вскочил, а силач цирковой лежит и скулит собачонкой. Потом и вовсе в беспамятство впал.

Городовой на беду будто из-под земли вырос.

– Что это делается?! – кричит. – Выходит, иностранным силачам в Россию заезжать нельзя! Где это видано, чтобы такое было?! Какой же это порядок, если мужик артиста калечит?!

И повел в холодную. Ему лихопожнинцы и так и эдак: бой, мол, честный, сто рублей, дескать, выиграны, а городовой свое:

– Молчать, сиволапые!

Почесали мужики загривки, поохали бабы, посморкались в свои цветастые платки и не придумали ничего лучшего, как с челобитной к городничему идти.

И ту сотню выигранную, и деньги наторгованные за пшеницу и лапти – все ему снесли. Тогда смилостивился тот, распорядился отпустить.

В тот день и прилипла к Прову кличка Дуросил.

Отец Степана Осип оправдывал прозвище. Его тоже бог силенкой не обидел.