Гремучий ручей

Что он увидит сейчас?! Что подумает о своей единственной внучке? Что она ему скажет? Сумеет ли найти оправдание своему безумству?

– Нельзя. – Нянюшка тоже иногда читала ее мысли. – Домой нельзя. Хозяин, – она всегда называла деда хозяином, – хозяин сразу догадается. Он придет в ярость, Габи.

Да, он придет в ярость, потому что она последняя из рода Бартане, потому что она опозорила свой род и свое честное имя.

– Я не успокою… Не смогу. Не хватит на то моих сил. – Нянюшка разговаривала, словно бы сама с собой. – Он лютый в ярости, Габи.

Убьет. Дед убьет ее за сотворенное бесстыдство. Да, потом, вероятно, пожалеет о содеянном, но будет уже поздно. А впрочем, пусть бы и убил! Как ей теперь жить?! Как смотреть деду в глаза?! Как смотреть в глаза Дмитрию?

Нет, Дмитрия она больше никогда не увидит! Не увидит, не измарает той грязью, в которую ее саму окунули с головой. Пусть думает, что она его бросила, что предала их любовь. Она ведь в самом деле предала. И деда предала, и Дмитрия…"

"Ночь холодная и молчаливая.

Она уже все решила и все придумала. Никакого позора не будет, если ее не станет. Холодная вода милосердна, она смоет позор и спрячет саму Габи.

Мостик скользкий от тумана, а на кованых перилах – холодная ночная роса. Не слушать, не оборачиваться, не думать. Поддернуть юбки, перебраться через перила, как в детстве, крепко зажмуриться и сделать шаг в темноту.

У нее все получилось. Темнота приняла ее в свои ледяные объятья. Темнота заливалась ей в горло, спутывала ноги, тянула на дно. К мертвым подружкам. Таким же глупым. Таким же доверчивым.

Кричать хочется. Дышать хочется. Жить хочется! Но нельзя! Сейчас отмучиться, и все! Все закончится быстро, темнота обещает, шепчет на ухо. И объятья ее уже не ледяные, а по-матерински ласковые. Нужно лишь смириться, потерпеть самую малость, а потом станет легко.

Вот уже становится.