Гремучий ручей

Они с Дмитрием впереди, нянюшка все той же незримой тенью следом.

… – Расскажешь деду? – Габи пошла напролом, говорила зло и дерзко.

– Про что? – Нянюшка щурила черные глаза, смотрела словно бы сквозь нее.

– Про него… Про нас… – Шла уже вторая неделя их прогулок, разговоров, взглядов, касаний. Огонь в душе Габи полыхал уже в полную силу, и никому-никому его было не загасить!

– Про вас. – Нянюшка нахмурилась. Она молчала очень долго, словно решала что-то для себя. – Следовало бы.

– Но ты не расскажешь? – Габи обняла нянюшку за костлявые плечи, прижалась щекой к ее жесткому от крахмала воротнику.

– Я не расскажу. Ты должна рассказать сама, Габи.

– Он не поймет! – Габи знала, что скажет ей дед. Она уже слышала его низкий, суровый голос: – Габриэла, в первую очередь ты должна думать о долге перед родом."

"Вот что он ей скажет! А она и так с младых ногтей только про то и слышала, что про долг и про род! Сначала дед говорил это редко, словно бы сомневался, что Габи достойна и первого, и второго.

Но с каждым годом голос его звучал все громче и все настойчивее. И смотрел он теперь на Габи уже не с прежним ласковым недоумением, а требовательно. Древний род, вековая история. Мрачная, темная, героическая, трагическая. Всякой была история венгерского рода Бартане. Чего в ней только не было! Какие только легенды про него не слагали. Вот только черных листьев и голых ветвей на генеалогическом древе было куда больше, чем листьев золотых. Считай, Габи и осталась последним золотым листочком. Так на что у деда надежда? На то, что она станет достойной продолжательницей достойного рода?! Добровольно замурует себя в том дремучем средневековье, в котором, кажется, так и остался он сам?!

Нет! Она не такая! Она просвещенная и современная! Она читает не только модные журналы, но и умные книги. Она вообще много читает. А чем еще заняться в той глуши, в которой она росла?

Росла, росла и вот… выросла! И никто ей теперь не указ! Ни ей, ни ее любви!

Наверное, она бы рассказала.

И про тот огонь, что полыхает в груди, и про Дмитрия, и про свою любовь. Она бы боролась за свое счастье со всей той неистовостью, что свойственна ее роду. Если бы не случилось непоправимое…

Оказывается, бывает чувство, куда более сильное, чем любовь. И от этого чувства становишься глухой и слепой ко всему остальному, к тому, что еще совсем недавно казалось самым важным на свете.