Грех во спасение

Назавтра по приказу генерал-губернатора должны были их сначала выпороть, а потом расстрелять. Говорят, этот Юхневский шибко переживал, и не из-за того, что расстреляют, а что розгами сечь будут на виду у всех, дескать, нет страшнее позора... Ночью кандалами и удавился... Да, а к чему это я вспомнила? – Хозяйка глубокомысленно наморщила лоб. – Ну да! Это ж я про коменданта рассказывала. – Она посмотрела в окно, за которым ощутимо стемнело, и опять громко вздохнула. – Сильно он тогда переживал, идет, бывало, по поселку, ну чисто сам не свой, под ноги уставится и никого вокруг не замечает.

А недавно опять побег случился! Представления не имею, как сразу пять человек умудрились уйти! После первого побега всю тайгу в округе на десять верст вырубили, спрятаться негде... Наши казаки на такое дело крепко натасканы, а окрестным бурятам чаем и табаком платят за голову кажного беглого или деньгами – десять рублей за живого, пятьдесят за мертвого. Нет, исчезли, словно растаяли, и следов не осталось! Не иначе как сговорились с кем-то из местных, более никак это не объяснить. Но далеко им не уйти, до Иркутска через версту кордоны наставили, только если в Китай подадутся... Но не думаю, что они такие уж дурни, чтобы маньчжуру в пасть полезть. Ихние гусайды[40] мягко стелют, да жестко спать приходится. У них договор с губернатором есть, и поэтому беглецов выдают по первому же требованию...

– А если дальше на восток, по Амуру, к океану?

– Ну, кто же туда пойдет? – несказанно удивилась Прасковья Тихоновна и даже всплеснула руками.

 – Тыщи верст по тайге. Я с Захаром Данилычем ходила, знаю, что такое Амур. Русских там и в помине нету. Одни гольды да маньчжуры, которым ничего не стоит и прибить человека, если захотят завладеть чем-нибудь. А украсть для гольдов все равно что подвиг совершить. Стянут что-нибудь, потом смотрят на тебя честными глазами и до одури клянутся, что это не они, а их соседи сделали, из другого стойбища. И неважно, что это стойбище где-то у черта на куличках... – Прасковья Тихоновна рассмеялась и набросила на голову тяжелую суконную шаль поверх козьего пухового платка и шубейки. Потом окинула придирчивым взглядом Машу. Похоже, ни муфта, ни капор ее в восторг не привели, а про шубу она еще утром выразилась откровенно: «Тяжела шибко, и полы снег метут. В таких тулупах хорошо в каретах ездить, а у нас их сроду не было, своими ногами придется ходить...