Горький ветер свободы

Впрочем, на тот момент мне было не до размышлений над его реакцией. Слезы словно прорвали плотину, и я даже не пыталась их остановить: слишком безнадежным было бы это занятие.

Данте осторожно положил руку мне на спину.

– Ну, тише, – пробормотал он, не слишком представляя себе, что еще сказать. – Все плохое уже позади.

Эти слова заставили меня разрыдаться еще сильней. Сама не знаю, как и в какой момент это произошло, но вскоре оказалось, что Данте прижимает меня к себе, легонько поглаживая по спине, а я рыдаю ему в рубашку.

Рассказывала о той панике, что царила на судне, когда нас загоняли в трюм. О крупном камне, который казался раскаленным, когда его насильно прижали к моей руке. Как я взвыла от боли, которая, правда, очень быстро прошла, и как потом увидела на руке клеймо, которое никогда уже нельзя будет снять. Про раненую девушку, которую выбросили за борт…

Когда я закончила говорить, слезы хлынули с новой силой.

– Ш-ш… – Данте снова прижал меня к себе, и я продолжила рыдать в безнадежно вымокшую рубашку. – Ты очень сильная девочка. Все закончилось. Ты в безопасности."

"Постепенно я перестала плакать, лишь изредка всхлипывала, по-прежнему уткнувшись ему в грудь. Данте вдруг взял меня на руки и, поднявшись с дивана, понес в спальню. Не успела я испугаться, как он уже уложил меня на кровать и укрыл одеялом.

– Эту ночь поспишь здесь, – сказал он. – В свои новые покои переберешься завтра.

– А ты? – нахмурилась я, хотя в мягкой постели глаза сразу же начали слипаться.

– А я уже привык, – усмехнулся он. – К тому же должен ведь я как-то компенсировать тебе недоразумение с дворецким. Будем считать, что если вычислить среднее арифметическое, то тебя приняли здесь, как положено.

– Ладно, – согласилась я, слегка обнаглев от усталости и сонно обнимая подушку. – Если мне что-нибудь понадобится, я пришлю тебе «птичку».

И практически мгновенно уснула.