Волынская мадонна

Гальперин убрался в комендатуру с наказом добыть все, что уцелело от местных архивов.

В здании четко ощущалась какая-то могильная аура. Эти стены за пять лет, похоже, всего навидались.

– Разрешите, товарищ майор? – В кабинет всунулся сержант Красной армии.

Майор кивнул. Мол, разрешаю.

Солдаты втаскивали в помещение железные ящики, стопки папок, проштампованные орлами вермахта и украинскими трезубцами.

– В подвале нашли, товарищ майор, – отчитался сержант. – Фрицы перед бегством что-то уничтожили, но многое осталось.

"Настя с ужасом смотрела на гору макулатуры, растущую посреди комнаты. У Стаса создавалось впечатление, что ей очень хочется надеть медицинские резиновые перчатки.

Вскоре оперативников контрразведки Смерш осчастливил фактом своего появления донельзя усталый капитан Есаулов, исполняющий обязанности коменданта. Он был не молод, не мог похвастаться пышной шевелюрой и вселенской невозмутимостью. Капитан волновался, как студент на первом экзамене. Не каждый день его владения посещали представители этой зловещей конторы.

Шелест не давил на визитера. С людьми надо быть мягче, если, конечно, ты не собираешься в ближайшее время ставить их к стенке.

– Надеюсь, мы сработаемся, Михаил Егорович, – проговорил Шелест. – Заискивать не надо. Вижу, что вам, бывшему боевому офицеру, противно такое поведение. Но любые пожелания моих людей, равно как и мои, должны выполняться беспрекословно. Чего-то заоблачного требовать не будем, видим, насколько вы ограничены в средствах.

– А теперь меня списали с парохода, – сказал комендант и горько усмехнулся. – Командовал ротой в ударном батальоне. Именно мы при поддержке армейского штрафбата первыми прорвали фронт под Антоновкой. Переправились через Звягу, закрепились на левом берегу и всю ночь держали оборону. Немцы как с цепи сорвались, бросали последние резервы, даже роту жандармов подогнали до кучи.

– В мирное время это называлось «сгореть на работе», – с улыбкой проговорил Шелест. – Теперь понятно, почему вас не оставили в действующей армии.

– Предложили комиссовать, – не без гордости сообщил Есаулов. – Но мне стыдно стало. Я же не покойник какой-то. Так и сказал, дескать, вот помру, тогда и комиссуйте.