Фехтмейстер

— Так почему же, черт возьми, вы не отказались играть со мной?

— А как же свобода воли — великий дар Господа?

— Проклятие! Дар Господа! Теперь бы кто еще мне подарил тридцать тысяч серебром вдобавок к этому дару?

Чарновский пожал плечами.

— Мне такие персоны неведомы.

— Я буду с вами прям, как подобает меж офицерами и людьми чести.

— Как же иначе?

— У меня нет такой суммы и вряд ли когда-нибудь будет. Да, у меня имеется небольшое поместье в Киевской губернии, но оно вряд ли сможет покрыть даже половину означенной суммы.

— Кажется, вы назвали его Платоном? — делая знак слуге принести вина, небрежно проговорил Чарновский. — Ваше пристрастие к философии весьма похвально.

— Да-а, а откуда вам сие ведомо?

— Да ну, пустяки. Искренне рад за вас. Сын — это всегда хорошо. И это замечательно, что вы печетесь о семье. Жаль только, что вчера вам это не пришло в голову.

— Милостивый государь!

— Ну-ну, не стоит так горячиться! Вы, конечно, можете утверждать, что я намеренно напоил вас, чтобы обчистить в карты.

— Да, — со вздохом сознался Лунев.

— Так вот, все это ни к чему. Нынче мне не нужны эти деньги и, полагаю, в ближайшее десятилетие не понадобятся. Скажу больше, не понадобятся и в этом столетии. Однако, как вы сами понимаете, прощать карточные долги — знак дурного тона. А потому я предлагаю вам такое соглашение: сейчас вы пишете мне расписку, в которой завещаете своему, ну, скажем, внуку, заплатить сей долг без каких бы то ни было процентов.

— Вы, барон, прямо какой-то Мефистофель!"

"— Это не так, — покачал головой Чарновский. — Но вы представить не можете, насколько близки к истине.

— Оплатить лично вам? — растерянно уточнил гусар.

— Именно мне. Никому другому. В противном случае расписка теряет силу.

— Подписывать кровью? — шепотом спросил ротмистр Лунев.

— Господь с вами! Вот чернила.

Платон Аристархович сделал попытку броситься к перилам галереи, но был удержан железной рукою атаманца.

— Я не знаю, что вы задумали, — сквозь зубы, багровея, процедил контрразведчик. — Но то, что вы делаете сейчас, — это низость! Что за мелкий фарс?! Не ведаю, как вы проникли в дом моего отца, как скопировали портрет его деда, но унижать память о нем — гадко и бесчестно! Да, вы хорошо загримировали своего лицедея.