Фарамунд

Фарамунд попытался поддеть жернов, сверху звонко стучало. Это Вехульд прикрывал его щитом. Громыхало с трудом поднял залитую кровью руку:

— Фарамунд... поскорее убей меня!

— Ты что? — огрызнулся Фарамунд. — Подожди чуть. Сейчас я... ого, какой тяжелый!.. Сейчас прибегут лекари...

Жернов откатился в сторону. Вскрикнул Вехульд, одна из стрел пробила доспехи на плече, другая воткнулась в руку.

— Дур... рак, — прохрипел Громыхало, — я умираю... Убей меня мечом... чтобы не сказали потом...

Кровь хлынула из его рта таким бурным потоком, что залила и без того красную грудь, побежала по плитам, не успевая впитываться в щели. Глаза старого воина смотрели умоляюще.

Стиснув зубы, Фарамунд ударил гиганта мечом под левое нижнее ребро. Руку дернуло, словно зверь в глубине широкой грудной клетки ухватил лезвие зубами и пытался грызть: это лезвие достигло огромного сердца, что все еще бурно качало кровь, не понимая, почему приходит все меньше.

В глазах Громыхало он прочел любовь и благодарность. Блестящие глаза героя смотрели почти весело. Жизнь он завершал достойно и красиво...

Набежали воины, с размаха ударили окованным бревном. Дверь от страшного толчка разлетелась в щепы. В темный пролом, где тускло блестели на стенах факелы, врывались рассвирепевшие франки.

Фарамунд, стиснув зубы, все поддерживал голову старого друга. Теплая кровь бежала из ран, плиты залило. Из дома раздался пронзительный женский крик.

— Не убивать! — крикнул Фарамунд вбегающим в дом воинам. — Живыми посадим на колья!.. Я этот город... этот город...

Часом позже, шатаясь в седле от горя и ярости, он медленно ехал через Помпеум. Дома уже догорали, но черные от копоти остовы стояли нерушимо. Всюду стоял плач, крики, стоны. Всех захваченных мужчин перебили, только самых последних, спохватившись, сберегли для казни. Теперь на главной площади поставили три десятка кольев, на них корчились в жутких муках последние римляне Галлии.

С женщин сорвали одежды, согнали стадом на площадь, где в жутких муках умирали их мужья и братья. Молодых франки бросали тут же на плиты и жестоко насиловали, а если какая пыталась от бесчестья покончить с собой, той распарывали живот и с хохотом вытаскивали кишки.

На площадь выходило книгохранилище. Франки с победными песнями вытаскивали корзинами груды книг, вываливали в широкую лужу на краю площади.